Светило зимнее солнце, и луч, пробравшись через окно, позолотил ее шапку волос. В квартире стояла полная тишина.
— Иногда я сразу могу узнать человека, который убивал других. Мне известно, что вы это делали.
— Да.
— Я хочу сказать — не на войне, а в другое время.
— Я так и понял,
— Какое у вас возникало ощущение?
— Отвратительное.
— И никаких острых переживаний?
— Я никогда не делал этого ради острых переживаний. Вопрос всегда стоял так: или я, или мой противник.
У меня мелькнула мысль, что, наверное, и в Нейесштадтхалле она пошла потому, что хотела посмотреть на убийц.
Мы умолкли и снова пили чай, наслаждаясь тишиной невинного полдня.
Она попыталась расспросить меня о лагерях смерти, но я ничего ей не рассказал. Потом она заговорила о последнем убежище своего фюрера.
Чашки оказались пусты; Инга вздрогнула, но это было так незаметно, что ее выдало лишь едва слышное позвякивание золотой цепочки-браслета на руке. Не ожидая от меня никаких слов, она встала, и лучи зимнего солнца отбросили ее тень на стену; потом она вышла в другую комнату и вскоре вернулась нагая...
Внутренний голос твердил: «Уходи, Квиллер, уходи!», но я оставался, пока на улице не зажглись фонари и комната не наполнилась их светом. Пройдя в ванную, я взглянул в зеркало на свое лицо и убедился, что оно не изменилось, хотя иногда мы опасаемся, что перенесенные испытания меняют его выражение. Послышался приглушенный звонок, и Инга кому-то открыла дверь. Завязав и поправив галстук, я вышел в гостиную, увидел там Октобера и сразу же понял, что, начиная с того момента, как я пришел в сознание у Грюневальдского моста, все рассуждения, приведшие меня сюда, были ошибочными. Под воздействием наркотика в бреду я сообщил Фабиану и Октоберу имя «Инга». В Берлине тысячи Инг, однако они знали, о какой именно идет речь и от кого я услышал слово «Феникс» («Фениксы? Феникс — да. Как вы узнали о «Фениксе»?»).
Разговор между Фабианом и Октобером, ведшийся неразборчивым для меня шепотом, теперь мне был понятен, словно я слышал каждое его слово.
Фабиан: Так мы от него ничего не добьемся.
Октобер: В таком случае мы подвергнем его специальной обработке.
— В этом нет необходимости, и не исключено, что вы вообще потеряете его. Кроме того, он может оказаться в таком состоянии, что ничего связного и осмысленного не сможет сказать, а сохранить его для использования в дальнейшем уже будет невозможно.
— В таком случае посоветуйте, что делать.
— Я заметил вашу реакцию при упоминании имени «Инга». Вы явно знаете ее. Кто она?
— Перебежчица.
— Ее можно найти?
— Да.
— Давайте отпустим его к ней.
— Но он может не пойти туда.
— Нет, пойдет. Вы же слышали, что он говорил о ней в бреду. Он хотел бы овладеть ею, и мы можем усилить его желание для того,, чтобы он наверняка направился к ней. Вы заметили, как он боится смерти и без конца твердит о Кеннете Линд-сэе Джоунсе и Соломоне Ротштейне? Мы сыграем на этом страхе. Ему следует сообщить, что его скоро убьют, и сделать это убедительно. Потом мы дадим ему возможность жить, и пусть он испытает связанный с этим шок. С возвращением жизни он почувствует непреодолимое влечение к Инге и отправится прямо к ней.
— Я в этом не убежден.
— Вы должны поверить мне на слово. Я изучал эти явления в человеческой психике во время войны. В госпиталях среди тяжелораненых все время отмечался высокий процент смертных случаев в течение ночи, спустя всего лишь несколько часов после того, как им сообщалось, что операция прошла успешно и они будут жить. Работая в лагерях Да-хау и Нацвейлер, я выработал исключительно успешную тактику допросов. Мы объявляли заключенному, что он приговорен к смерти, в течение трех суток держали в ежеминутном ожидании исполнения приговора, а затем приводили на виселицу и надевали петлю на шею. В самую последнюю минуту приговор отменялся и объект помещался в отдельную камеру с опытным агентом — как правило, молодой интересной женщиной, которая не отдавалась ему до тех пор, пока он не рассказывал ей все нас интересующее. Таким путем мы всегда узнавали значительно больше, чем с помощью пыток, хотя подобный метод применялся лишь к заключенным, которые были готовы умереть, не произнеся ни слова.
— Вы считаете, что и этот поведет себя так же?
— Возможно. Во всяком случае, я обещаю вам, что не больше чем через несколько часов он отправится к этой Инге. Видимо, он влюблен в нее.