Итак, все мои рассуждения оказались ошибочными; я исходил из того факта, что за мной не следили. А в слежке и не было необходимости — нацисты знали, где меня найти. Но сейчас они ничего со мной не смогут сделать, ничего!
Октобер стоял посередине комнаты, с ним были еще трое. Один стоял, прислонившись спиной к двери, через которую они вошли, второй охранял дверь в спальню Инги, а третий оказался позади меня, отрезая выход в ванную. Окна оставались не прикрытыми; в этом никакой необходимости не было — Инга жила высоко. Ни у кого из них оружия я не видел, но, несомненно, они были вооружены. У нас с Октобером существовало молчаливое соглашение о неприменении оружия; я знал, что моя жизнь будет сохраняться нацистами, пока я не сообщу им того, что они хотят. Разумеется, бежать отсюда было невозможно, а вступать в схватку я не мог; судя по виду, каждый из них был значительно сильнее меня.
Я взглянул на Ингу. Свой страх она проявила характерным для нее путем — с примесью какой-то радости, но тем не менее это был страх. Она прекрасно знала, кто эти люди и что такое «Феникс».
Я дождался, пока Инга взглянет на меня, и, как только она это сделала, поднял и тут же опустил глаза, давая ей понять, что сейчас ничего предпринимать не следует. Я поступил так, поскольку если бы она и успела позвать свою овчарку и та смогла бы вначале разбить стекло двери с чердака в спальню, а потом открыть дверь из спальни сюда, здесь все равно нацисты пристрелили бы собаку.
— Вы не должны были покидать нас, — между тем заговорил Октобер, обращаясь к Инге, — и тем более общаться с врагом. Что вы ему рассказали?
— Ничего, — вмешался я.
Октобер даже не взглянул на меня.
— А что он вам рассказал?
— Он не враг, — ответила Инга, и звенья ее цепочки-браслета, освещаемые светом китайской лампы в виде луны, дрогнули. — Он работает для Красного Креста.
Не обращая внимания на это утверждение, Октобер, наконец, обернулся ко мне.
— Вам обстановка понятна, — заявил он. — Сейчас мы ничего с вами делать не намерены. Но наступит время, а это неизбежно, когда ваши нервы не выдержат, и вы, конечно, ответите на все мои вопросы. Может быть, во избежание напрасных мучений и пустой траты времени вы сейчас же сделаете необходимые выводы из создавшегося положения?
Я почувствовал нервный тик левого века.
— Задавайте вопросы, — заявил я. — Только перечислите их все сразу, чтобы я мог подумать. Возможно, мы еще придем к соглашению.
Таким образом, я намеревался допросить его, хотя и знал, что он это понимает. Задавая мне тот или иной вопрос, Октобер раскрывал бы передо мной, что он знает обо мне, а что нет, сообщая тем самым ценную информацию. Мы оба понимали, что он не может отказаться от этого, — отказ свидетельствовал бы о его неуверенности относительно того, кто хозяин положения. Октобер во что бы то ни стало был обязан убедить меня не только в том, что именно он является этим хозяином, но и в том, что всякая сообщенная им информация для меня бесполезна, — меня убьют, прежде чем я смогу передать ее своей разведке. И все же он затруднялся принять окончательное решение. Предположим, он согласится с моей просьбой и сформулирует свои вопросы. Пойму ли я это как свидетельство его полнейшей уверенности в себе или же как заведомо фальшивое доказательство той самоуверенности, которой он на деле вовсе не ощущает?
Я не сводил с него глаз, и он делал то же самое. Обстановка была совершенно ясной: он не мог отпустить меня живым и не мог убить, пока я не отвечу на его вопросы. Во время допроса под наркозом мне почти не задавали прямых вопросов. Все вертелось вокруг того, что я им уже сказал: Лас Рамблас, контейнер и т. д. Из основных вопросов прямо мне задали только один: «Почему вы остались в Берлине?» Это произошло после того, как Октобер обнаружил, что воздействие наркотика оканчивается; он спросил меня об этом в отчаянии и с впервые появившейся в его голосе ноткой раздражения. Теперь же Октоберу придется ставить только прямые вопросы и тем самым раскрыть, что ему известно, а что нет.
— Вы сейчас не в таком положении, чтобы ставить условия, — заявил он наконец.
— Я жду.
Продолжая наблюдать за мной, Инга пошевелилась и прислонилась к стене. Знала ли она о том, что произойдет дальше? Должна была бы знать. Она побывала в Нейесштадтхалле, и ей уже следовало приобрести опыт в таких делах.
— Какое задание вы имеете от своей разведки? — внезапно заговорил Октобер. — Выявлять так называемых военных преступников для предания суду? Почему вы начали работать без прикрытия? Какую информацию вам хотел передать Рот-штейн, если бы мы не помешали ему? Какие точно задачи поставлены перед вами? Вот и все.