— Черт меня побери, если я соглашусь, — Миллер шагнул к мальчишке и замер, увидев направленный в грудь брен.
— Еще шаг, и я тебя пристрелю, — спокойно сказал Стивенс.
Миллер долго глядел на него. Наконец снова молча сел.
— Я бы так и поступил, знаешь ли, — уверил его Стивенс. — До свидания, джентльмены, спасибо за все, что вы для меня сделали.
Прошла целая минута в молчаливом оцепенении, но вот Миллер поднялся. Высокая стройная фигура в разодранной одежде, удивительно изможденное худое лицо — весь облик его расплывался в сумерках.
— Пока, детка. Я думаю.., ну... может быть, я не так умен, — он взял руку Стивенса, посмотрел сверху вниз в глубоко запавшие глаза, хотел что-то добавить, но передумал. — Еще увидимся, — коротко сказал он, повернулся и тяжело зашагал прочь.
Остальные молча, без слов, гуськом последовали за ним. Все, кроме Андреа. Грек задержался и что-то прошептал парню на ухо. Тот кивнуд в ответ и улыбнулся с полным пониманием. А потом остался только Меллори. Стивенс и ему улыбнулся.
— Спасибо, сэр, что не подвели меня. Вы с Андреа всегда все понимали.
— Все будет хорошо, Энди!
«Господи, — подумал Меллори, — какую глупость, такую бессмыслицу я несу».
— Честно, сэр. У меня все о’кэй. — Стивенс довольно улыбнулся, — Никакой боли я не чувствую, все прекрасно.
— Энди, я не...
— Вам пора идти, сэр. Остальные вас ждут. А теперь зажгите мне сигарету и дайте очередь наобум в сторону немцев.
Минут через пять Меллори догнал товарищей. А еще через четверть часа они достигли пещеры, Ведущей к берегу острова. На миг остановились у входа, вслушиваясь в беспорядочные автоматные Очереди на другом конце каньона. Помолчали и вошли в пещеру.
За их спиной, там, где оставался Стивенс, раздавалась непрерывная пальба...
Энди Стивенс лежал на животе, вглядываясь в темные сумерки гор. Он глубоко затянулся сигаретой, улыбнулся и загнал новую обойму в магазин брена. Боль отпустила его истерзанное тело. Он ее не чувствовал вовсе. Первый раз в жизни Энди Стивенс был счастлив и доволен, как человек полностью умиротворенный. В конце концов он больше ничего не боялся.
ГЛАВА 13
СРЕДА. BЕЧЕР.
18.00—19.15
Ровно через сорок минут они благополучно проникли в центр города Наварона, пройдя всего в пятидесяти ярдах от главных ворот самого форта.
Стараясь получше разглядеть тяжелые железные ворота и массивную каменную арку над ними, Меллори в десятый раз покачал головой, отгоняя чувство неверия: ведь они добрались, они, наконец, подобрались к цели или почти подобрались... Все это было в общем-то одно и то же.
«Должен же наступить какой-то просвет в полосе неудач, — думал он. — Ведь закон усреднения явно против злого рока, который постоянно преследовал группу с самого момента высадки на остров. Это просто справедливо, — повторял он себе вновь и вновь. Просто справедливо, что, наконец, они здесь».
Но произошло так, что переход из темной долины, где остался один Стивенс, остался на верную смерть, переход в ветхий домишко, старый, скособоченный, приютившийся на восточной стороне городской площади Наварона, был так скор, так легок, что не доставил Меллори чувства облегчения, ибо лежал вне его понимания.
В первые четверть часа им, правда, пришлось не так и легко, вспомнилось Меллори. Только они вошли в пещеру — раненая нога подвела Панаиса. Грек свалился. Ему досталось туговато, подумал тогда Меллори. Он видел неумело забинтованную ногу Панаиса, но полутьма скрывала лицо грека. Узнать меру страданий раненого было невозможно. Панаис просил бросить его. Говорил, что задержит солдат Альпенкорпуса, когда немцы преодолеют сопротивление Стивенса. Но Меллори грубо прервал грека и отказал ему. Он твердо заявил, что Панаис слишком ценен, чтобы бросать его. И добавил: сомнительно, чтобы немцы нашли именно эту пещеру среди десятка других. Меллори не хотелось говорить с раненым в резком тоне. Однако времени на ласковые увещевания не имелось. Панаис это почувствовал и больше не настаивал. Он не возражал даже, когда Меллори и Андреа подняли его и помогли прохромать через пещеру. Меллори тогда отметил, что хромота грека была совсем незаметна. То ли из-за их помощи, то ли оттого, что убедился Панаис в невозможности убить еще пару немцев, а потому у него не оставалось причин преувеличивать свою боль.