— Вы не поверите, но запах, который я чую, во много раз хуже сигаретного.
— А! Гашиш, — коротко пояснил Меллори. — Проклятие всех здешних портов. — Он кивнул в угол. — Парни из той дыры дымят им каждый вечер. Ради этого они только и живут.
— Что же, им обязательно нужно дьявольски шуметь, когда они этим занимаются? — брюзгливо спросил Миллер. — Посмотрел бы на такую компанию Тосканини!
Меллори глянул на кучку людей в углу, сгрудившихся вокруг играющего на бузуко — мандолине с длинным грифом. Тот пел нудную заунывную песню курильщиков гашиша из Пирея. В музыке слышалась какая-то меланхолия, была какая-то восточная привлекательность, но сейчас она действовала на нервы. Чтобы по-настоящему оценить эту песню, нужно быть в определенном состоянии, нужно иметь беззаботное настроение. А Меллори никогда в жизни не чувствовал себя более озабоченным, чем сегодня.
— Да, это довольно мерзко, — заметил он, — но зато мы можем спокойно разговаривать, чего нельзя было бы позволить, если они вдруг встанут, соберутся и уйдут.
— Как я хочу этого! — мрачно сказал Миллер. — Я бы с удовольствием помолчал, — он принялся брезгливо ковыряться в смеси из маслин, печенки, сыра и яблок, лежащей на тарелке перед ним. Как истинный американец, много лет подряд пивший аперитивы, он не одобрял греческий обычай запивать еду вином. Неожиданно он поднял глаза, погасил сигарету и спросил со стоном: — Ради бога, начальник, сколько мы еще будем терпеть это?
Меллори глянул на него и отвел глаза. Он точно знал, что испытывает сейчас Миллер, ибо и сам испытывал то же самое. Напряженность ожидания, взвинченность — каждый нерв натянут как струна: многое зависело от последующих нескольких секунд. Не напрасны ли их труды и страдания, погибнут или будут жить люди на Ксеросе, напрасно ли или не напрасно жил и умер Энди Стивенс, — все решится сейчас, через несколько мгновений. Меллори еще раз глянул на Миллера, увидел его нервные руки, глубокие морщины вокруг глаз, плотно сжатые побелевшие губы — признаки сосредоточенности, но решил не придавать им значения. Из всех людей, которых он когда-либо знал, спутником в этой ночи можно выбрать только тощего, угрюмого американца. За исключением Андреа. А быть4 может, и не исключая Андреа. Лучшим диверсантом Южной Европы назвал Миллера тогда, в Александрии, капитан Дженсен. Он проделал долгий путь сюда исключительно ради сегодняшней ночи. Сегодняшняя ночь — это ночь Миллера.
Меллори посмотрел на часы.
— Через пятнадцать минут — комендантский час, — спокойно сказал он. — Ракета будет через двенадцать минут. Осталось ждать четыре минуты. — Меллори увидел пульсирующую жилку на виске Миллера и невольно подумал: то же самое мог заметить на его лице и американец. Он вспомнил о раненом Кейси Брауне. В доме, из которого они недавно ушли, радисту предстояла ответственная работа, а дверь в самый критический момент останется без охраны. Кейси будет на балконе. Стоит ему оступиться... Он заметил, что Миллер как-то странно смотрит на него и криво улыбается.
«Стоят ли остальные двое на постах? — подумал он. — Должны бы стоять. Немцы давно обыскали верхнюю часть города. Но нельзя предвидеть всего, что может случиться. Всегда случается что-нибудь неожиданное. И очень даже просто...»
Меллори опять взглянул на часы. Стрелки ползли как никогда медленно. Он закурил последнюю сигарету, налил последний стакан вина и прислушался к вою доносящейся из угла песни, не вникая в нее толком. Песня курильщиков жалобно замерла. Стакан пуст. Меллори поднялся.
— Вот и все, — произнес он. — Нам снова нужно идти. — Легко направился к выходу, пожелав присутствующим спокойной ночи. У самой Двери остановился, выглянул наружу и нетерпеливо пошарил по карманам, словно искал чего-то.
Ночь безветренна. Идет дождь. Очень сильный — капли дождя высоко отскакивают от булыжника мостовой. Насколько можно разглядеть, улица пустынна. Удовлетворенный этим, Меллори крепко выругался и повернул обратно. Лицо приняло сосредоточенное выражение. Он пошел прямо к столу, за которым только что сидел. Рука покоилась в просторном внутреннем кармане куртки. Мельком взглянув на Дасти, заметил, что тот поднимается, отодвигая стул. Мгновенно остановился, В трех фута» от столика немцев. Лицо прояснилось. Рука уже не искала ничего.
—- Ни с места! — тихо произнес он по-немецки, и слова его были не менее угрожающи, чем сорокалятимиллдметровый кольт, направленный на солдат. — Мы Отчаянные парни. Кто двинется, будет убит.
Солдаты окаменели. Лица их застыли без всякого выражения, глаза расширились от удивления. Неожиданно немец, который сидел ближе к стойке, мигнул и дернул плечом. В тот же миг застонал от боли. В руку его впилась пуля: тихий хлопок бесшумного пистолета Миллера не могли услышать за дверью.