Балаж с улыбкой выслушал гостя. Грустить он не собирался: как-никак, не ему потом жить в этом мире. В мире, где людям не было места.
Мария Гинзбург
Я — НОЧНОЙ МВЕРЗЬ
To my shero
Прейратс просто распахивает в ночь свою дверь и ждет, что еще войдет в нее. Вся сложность способа Прейратса в том, что если ему не понравится явившийся в гости зверь, то трудно, очень, о ч е н ь трудно закрыть дверь снова.
Курт Торглер сидел на плечах у папы и крепко сжимал в руках веревочку красного воздушного шарика. Шарик тянул за собой руку в небо, но несильно, а ровно настолько, чтобы Курт помнил, что шарик — замечательный красный шарик! — у него есть. Вокруг была весна, и улыбающиеся люди шли колонной. Они несли транспаранты, на которых было что-то написано, но Курт еще не умел читать. Но это ничуть не омрачало его счастья. Однако другой, взрослый Курт внутри маленького мальчика засомневался. Он бывал на демонстрациях, и они никогда не проходили так мирно кроме одной, закончившейся столь же странно, как и внезапно. И этот взрослый Курт все испортил. Небо потемнело. Из переулка выскочили полицейские и, размахивая дубинками, врезались в толпу. Папа побежал, Курта затрясло. Опасаясь упасть, он ухватился обеими руками за шею отца. Что-то скользнуло по его запястью. Курт поднял глаза. Красный шарик, стремительный и свободный, уносился в небо. Когда Курт посмотрел на него, он чуть качнулся и помахал хвостиком-веревочкой, точно прощаясь и благодаря. И Курт даже не расстроился. «Да, — подумал он. — Пусть летит. Он же для этого предназначен».
Папу в этот момент сбили с ног, и Курт полетел тоже — но не вверх, а вперед. Он ударился о стенку дома и два гвоздя, торчащие из нее, впились ему в лоб между глаз. Гвозди превратились в крохотные острые сверла и вгрызлись прямо в кость.
Шарфюрер Торглер открыл глаза. На столе горели два зеленых огонька. Свет от них, падавший ему на лоб, и разбудил его. Это были некродатчики, вставленные в глазницы черепа ангела. Канцелярия концентрационных лагерей особого назначения вызывала шарфюрера. Он скривился. Некросканирование всегда доставляло Торглеру неописуемые мучения. И вот в очередной раз нужно было войти в пространство Убертотен. Торглер посмотрел на часы: была половина третьего ночи. Шарфюрер протянул руку, достал из кармана висевшего на стуле мундира бронзовый ключ с личным кодом доступа и привычным движением вставил ключ в висок. Мгновение посидел, собираясь с духом.
А потом повернул — как и положено по инструкции, три с половиной раза.
Смерч грязно-алого цвета, несущий костяную пыль, подхватил Торглера и потащил к черному квадрату портала Канцелярии Убертотен. Дежурный в окне нетерпеливо качнул черными рогами, сердясь на то, что Торглер откликнулся не сразу.
— Я пришел получить запрос, — не своим, ржавым и свистящим голосом произнес Торглер.
Прах скрипел на зубах, но не было никакой возможности его сплюнуть.
— Нам нужен ангел, — ответил представитель Водана и притопнул копытом. — Да поупитаннее. Он пойдет как жертва. Доставка к порталу через пятнадцать минут.
Дежурный захлопнул черную створку, и шарфюрер Торглер вывалился обратно в реальность. И вовремя — пространство Убертотен уже начало врезаться в его тело с нежностью мясницкого ножа, выкручивать суставы и жечь глаза. Торглер качнулся вперед. Он свалился с кровати, упал на колени, разрывая ногтями несвежую рубашку на груди — тщетная попытка выпустить жар Убертотен, от которого спекается костный мозг. Шарфюрер сунул руку под кровать, достал оттуда бутылку коньяка и сделал пару жадных глотков прямо из горлышка. Коньяк смыл тошнотворный привкус набившейся в рот пыли. В глазах Торглера прояснилось. Но он все еще слышал низкий рокот ветра, гуляющего над пространствами Убертотен, рокот, от которого тело, кажется, сейчас развалится на мелкие кусочки. Торглер дотянулся до стола рукой, взял стакан, наполнил его и залпом выпил. Все-таки хлестать коньяк из горла — это непорядок. Еще раз прислушался: рокот раздавался, но совсем не в его голове. Он доносился из-за закрытого окна.
За ночь снег подтаял, хотя еще днем мороз стоял такой, что стальные щиты на бункерах сделались хрупкими, как стекло. В воздухе разливалось нездоровое тепло. Но не это было самым странным. Ночную тьму пронизывало зеленоватое сияние. Его нити переплетались в воздухе, как чернильные разводы в чашке с водой. Опутывали бараки, вышки и крематорий. Источником сияния было ослепительно-зеленое зарево на юге. Это от него, между прочим, и шел неумолчный грохот, который Торглер слышал в своей комнате даже при закрытых окнах. На открытом воздухе грохот стал не громче, а словно бы гуще. Он пробирал тело до костей и был слишком очевидным родственником рокота Убертотен. Дела на Южном фронте шли из рук вон плохо уже последние месяца два, и не надо было обладать обширным опытом Торглера, чтобы догадаться — сегодня дела пойдут плохо уже в самом концлагере Меллерн. Шарфюрер понял это, едва вышел на улицу и увидел зеленые нити в воздухе. Торглер свернул было к порталу. Он знал, что покинет Меллерн когда придет время его покинуть — и вот оно пришло. Но в его душе зашевелился давно знакомый червячок. Торглер подумал о директиве, полученной из канцелярии. Им там, в Берлине, нужен ангел для жертвоприношения. Да поупитаннее…