Незаметно подкралась дремота. Сквозь тонкую ткань сна проступали образы: доктор видел умирающих людей. Они молили о спасении, они отрекались от всего дурного, они отчаянно жаждали лишь одного. Жить, вопреки всему. Он не раз видел, как чума превращала эту жажду жизни в мучительную смерть.
Хоровод лиц с вызревшей и давшей губительные плоды болезнью. Сколько их было? Десятки, сотни, тысячи?
А сколькие спаслись? Лишь отсрочили неизбежное? То, от чего не уйти. Никогда…
Условленный стук в дверь.
— Мессир! — Суфиан тяжело дышал. — Вы оказались правы. Только усопшие не говорят о вашем приезде.
Врач поднял голову, ожидая разъяснений.
— Нам нужно покинуть город. Епископ ищет вас.
— Я не уеду отсюда, — сказал доктор, — прежде чем Всевышний не укажет мне иное. Что девушка?
— Она при смерти. Все явные приметы болезни.
— Отправляемся. Сейчас же.
Дом знатного и богатого человека всегда отыскать легче. В том числе и смерти.
Служанка впустила их в дом.
— Спасите моего единственного ребенка, молю вас! — В глазах разжиревшего сановника притаились слезы. Много слез.
— Моя плата будет безмерно щедра!
— Не я исцеляю и не я умерщвляю, — сказал доктор. — На то воля Божья. Я лишь проведу ее к нему.
— Все, что угодно. Любые средства. — Слезы стекли по щекам сановника.
Доктора проводили в спальню.
— Оставьте нас, — сказал он.
— Она кашляет кровью, — причитал отец, закрывая за собой дверь. — Господь милосердный…
Следы крови на постели. Жар. Доктор дотронулся до лба бредящей девушки.
«Слишком поздно?»
Доктор вгляделся в изможденное страданием лицо. Так юна. Давно он не испытывал жалости к больным. К людям.
Он склонился над кроватью.
— Назови свое имя, дитя.
В ответ — булькающие хрипы. Ужасные хрипы.
— Дай Всевышнему узнать тебя. — Он взял ее за руку. Горит. Ускользает в небытие. — Отзовись Богу!
Девушка разлепила сухие губы, прошептала едва слышно:
— Эльза…
— Вот и славно, Эльза. Встань в согласии с Богом!
Тишина. Слышно, как в трубе осыпается сажа. За дверью — звуки шагов.
Незаметно лицо девушки меняет выражение. Уходит страдание, уходит боль. Так юна и красива. Трагедии жизни еще не успели осквернить ее лик.
Глаза больной закрыты. Поднимается и опадает грудь.
Доктор разбил вместилище духа и повел Эльзу к свету…
Доктор с трудом поднялся на ноги. Нестерпимо жгло руку.
— Суфиан!
Мужчина взял доктора под руки, помог выйти из спальни. В глазах отца стояла мольба.
— Будет жить, — бесцветно пробормотал доктор. — Будет.
— Слава тебе, Господь милосердный, волею твоею свершилось чудо! Чудо, не иначе как акт божий! Как благодарить вас за спасение?
— Не надо лишних слов. Плата вам известна.
Пружина задних конечностей распрямляется, выстреливая тело блохи к новой пище. Миг — полет. Она седлает шею жирной крысы и жадно прокалывает хоботком теплую кожу.
Крыса. Ее плоть уже заражена.
Блоха истошно впивается в больное тело.
Зоб полон множащейся смерти.
Блоха испытывает перманентный голод. Она не может насытиться.
И снова жертва — бродячая собака. Сквозь комья свалявшейся шерсти, на пути к вожделенной трапезе. Кровь. Так сладка, так навязчива. Голод ведет к цели. Насытиться, наполнить брюшко жизнью.
Голод не унимается. Он растирает внутренности в пыль. Донимает однообразием исчерпывающего зноя. Зноя голода. Самого страшного из всех возможных. Он требует удовлетворить похоть обладания чужой кровью. Зов, довлеющий над всем. Западня, откуда нет выхода.
И снова крыса. Короткий путь, удобное место, прокол. И жажда, усиливающаяся с каждым новым глотком.
Но что это?
И снова голод. И снова жертва.
И тут возникает он! Присутствующий пока лишь тенью, краешком сознания. Но уже сбежавший из сладкого небытия. Здесь же в обыденности свой мирской путь удобнее начинать с меньшей твари. Это он знает наверняка. Блоха на краткий миг становится ему матерью.
Вдоль стены — много тел. Много футляров для Падшего.
Он выбирает самого гибкого и сильного, того, кто умер от ножа, не от хвори. Покойник в кожаной маске с прорезями для глаз и рта — такие надевают лошадям… такие надевают должникам, прежде чем пустить кровь.
Блоха прыгает на труп и зарывается в свежую рану. Глубже, глубже, глубже…
Где-то далеко скрипят колеса груженной трупами телеги, ветер чахнет в переулках и вонючих тупиках. Над мертвецами пируют мухи, некоторые вынуждены кружить над черными волнами собратьев, в ожидании освободившегося местечка.