Разрез получился на зависть: полбедра осталось с Гефестом, остальное отделилось, словно и не было. Здоровенная ножища упала в одну сторону, а олимпиец, которого Аполлон ещё и задел плечом, завалился в другую. Как бы ни был силён трэш ситуации, парень пинком отправил Гефестову ногу подальше, вдруг она прирастёт?
Олимпиец принялся истекать кровью, с открытой бедренной артерией это было неизбежно. Наверное, Ромашкину следовало ужаснуться делу рук своих, но он воспринимал всё с исключительно социопатической холодностью.
К тому же, начали проявляться чудесные регенерационные свойства олимпийского тела: сосуды сжались, кровь унялась.
— Отдай мне ногу, — сквозь зубы процедил Гефест, отчаянно пуча глаза то ли от боли, то ли от ненависти к Аполлону.
— Ты как баба на рынке, — ответил парень. — То сердце тебе подавай, то ногу.
— Заткнись, смертный и отдай мне её! — проревел бог, практически не скрывая нетерпения.
«Форменное ницшеанство», — мысленно усмехнулся Ромашкин, глянув на мизансцену как бы со стороны.
— Итак, ты слабее меня, — раздумчиво и назидательно сказал он. — Твоя жалкая попытка убийства провалилась. Что я получу, если в припадке милосердия отдам тебе твою запчасть?
— Проси о любом, — тихо проговорил Гефест, не глядя на победителя.
Парень почесал макушку:
— Да я, вроде как, не в том положении, чтобы просить. Это ты у нас — одна нога здесь, другая там. Поэтому я потребую.
— Требуй, — сдавленно выдохнул олимпиец, держась за обрубок и всё пристальней поглядывая на отсечённую конечность.
Ромашкин догадался: ногу следовало приживлять как можно скорее, вот Гефест и нервничал. Значит, можно не спешить.
— Ну, перенесёшь меня в Дельфы... — протянул Аполлон.
— Перенесу!
— Не перебивай! — прикрикнул студент. — Ну, вот. Сбил с мысли...
— Давай скорей! — почти взмолился олимпиец.
— Ладно, вспомнил. Поклянёшься не вредить мне. И всё.
— Даю тебе священное слово бога, что перенесу тебя в Дельфы и клянусь не чинить тебе зла, — поспешно, но со сдержанной торжественностью проговорил Гефест.
— Ни в каком виде, безоговорочно, без ваших древнегреческих хитростей, — уточнил Ромашкин.
— Обещаю, обещаю! Давай же её скорее!
Нога прижилась за пару минут. Впечатляющее, хоть и немного отвратительное зрелище.
«Вот бы у нас такие технологии были», — позавидовал Аполлон.
— Кошек немного жалко, — с грустью сказал Гефест.
Парень подошёл к одной из них, присмотрелся.
— Да, действительно. Произведение искусства. Ну, ты их на меня натравил. Извини.
— Не беда, потом оживлю, — махнул могучей ручищей бог. — Ну, что, чужак, полетели?
Сначала Зевс устроил глобальный разнос. Прилетело всем от Геры до младших полубожков. Но супруге Громовержца было почти не обидно: главное, он вернулся, и Олимп даст отпор двум потрясателям реальности.
Слегка успокоившись, Зевс поднял примирительную чарку и удалился с женой и Афиной совещаться.
— Говори, — велел он Гере, и та кратко изложила все события последних дней.
— Стало быть, в хозяйстве мойр едва ли не пожар, — подытожил Громовержец. — Я тебя люблю бесконечно, Гера, но ты совершенно выпустила события из рук. Распылила силы. Зачем посылать по очереди нескольких детей, когда необходимо было схватить и заковать обоих чужаков? Разве не нужно было, прежде всего, остановить их деятельность? А чего добились Афродита и Арес? Они настроили ложного Аполлона против нас. Что, Афина?
Дочь Зевса рассказала о путешествии и разговорах с Аполлоном.
— Хорошо, мудрейшая из моих детей, — произнёс царь Олимпа, потирая плечо. — Допускаю, что он нам не враг, хотя парень явно не промах... Ты наверняка смягчила его сердце, но речи весят меньше клинка. Скажите мне, ближайшие мои соратницы, почему вы не действовали сообща?
— Мы недооценили угрозу, — признала Афина.
— И слишком поздно узнали о ней, — добавила Гера.
— Мирная жизнь сделала нас мягкотелыми и беспечными, — резюмировал Зевс. — Я отправляюсь к мойрам, а вы собирайте всех богов, ещё не понятно, кто будет нам нужен.
XXXV
Задача сделать человека счастливым
не входила в план сотворения мира.
Зигмунд Фрейд
Полутёмная зала дельфийского храма почти неуловимо изменилась.
В мире застывшей тишины, который совсем недавно возмущала своими репликами только Елена Афиногенова, всё ещё разбегались осколки эха, повторявшего слова неизвестного визитёра, когда где-то вверху, под потолком, раздался новый звук — сначала тихо, потом громче скрипело и подшоркивало, будто что-то мерно разматывалось.