Тогда они нашли тайное место ещё дальше от лагеря.
Всё это время Зиля твердила о некоем ритуале, который позволил бы посетить мир олимпийских богов, как наяву. Материалист Кирилл в сверхъестественное не верил. Но ради такой волшебной девушки, как Зиля, был готов поучаствовать в дурацком представлении, и даже не заржать.
Так и не найдя других предметов на своей «делянке», девушка постепенно свыклась с мыслью, что одна чаша уже бесценное сокровище. В ночь перед отъездом домой Кирилл и Зиля приготовились к ритуалу. Девушка ждала чуда, парень алкал экзотической близости с той, кто окончательно свела его с ума.
И она прочитала какие-то заклинания на греческом, а он надрезал руку и пролил в чашу молодую дурную кровь. В тот же миг пещерка, в которой Зиля и Кирилл уединялись, наполнилась белым дымом или, может быть, паром, и студент очутился в мглистом безграничье. Мутные бесцветные массы клубились и наползали друг на друга в густых сумерках. Ощущения подсказали парню: он не то падает, не то взлетает, а, скорее всего, завис в пространстве, где совершенно неважно, что происходит с неким Кириллом, которого здесь быть не должно.
Советский студент пережил все этапы, знакомые Ленке не понаслышке: «Я сплю?!», удивление, страх, отчаянье, сомнения в собственном здравомыслии... Справившись с бурей эмоций, Кирилл вспомнил долгие разговоры с подругой, а также её заклятья.
Идея крутилась вокруг попадания в эпоху великих событий, когда рождались боги, сменялись их поколения, затем появлялись люди, и легендарные герои совершали деяния, воспетые аэдами древности... Прочитанные Зилей заклинания приглашали человека пройти путь от Хаоса к Веку Людей.
Осознав это всё, юный материалист из Советского Союза испытал непередаваемый шок — по всей видимости, он висел посреди первородного Хаоса, если уж следовать сумасшедшей логике Зилиных изысканий.
И тогда Кирилл, чьё имя происходит от греческого «господин», припомнил, что безграничный тёмный Хаос породил богиню Земли — Гею. И стало по слову Кириллову.
Мгла заструилась гигантскими вихрями, и космическая буря бушевала долгое время, ничуть не задевая студента, пока мгла не расступилась, и он не увидел впереди и ниже себя бескрайние тёмные пространства тверди. Так появилась Гея.
Древнегреческая модель мира была геоцентрической. Могучая земная твердь, над ней небо — Уран, глубоко под ней — мрачный и бездонный Тартар.
Кто или что делает живое живым? Эрос, вспомнил Кирилл. Так из Хаоса вышел бог любви.
Дальше следовали вечный мрак — Эреб, а также ночь — Нюкта. Эреб и Нюкта породили Эфир, то есть вечный свет. Появилась богиня дня — Гемера. Над землёй стали сменяться часы Нюкты и Гемеры.
Уран, сын Геи, воцарился надо всем, взяв Гею в жёны. Увы, верования греков предполагали массу кровосмесительных браков и, раз уж речь зашла о недостатках, бунтов против собственных отцов.
По телу Геи «пробежались» многовековые землятресения, раскалённая лава била в небо фонтанами, трещины то возникали, то затягивались, словно огромные раны, и в результате выросли величественные горы, а низины заполнились вечно беспокойным единым морем.
Впав в некое непобедимое оцепенение, Кирилл будто бы силой каждого нового воспоминания подталкивал эволюцию этого неправильного мира. С изумлением и страхом наблюдал он, как воплощается в жизнь всё, что он когда-то прочитал в книгах. Уран и Гея породили двенадцать титанов, по шесть дочерей и сыновей: Океана, Фетиду, Гипериона, Тейю, Иапета, Тефиду, Криоса, Кея, Мнемосину, Фебу, Рею и Кроноса.
События неслись перед глазами Кирилла с впечатляющей скоростью, но всё же это были не века, а целые эпохи. Гиперион и Тейя дали миру Гелиоса, Селену и Эос. День и ночь обзавелись своими небесными телами. Титаны занялись терраформированием: проступили реки, отдельные моря, зазеленели поля и леса, появились животные. Кирилл пытался редактировать эту противоестественную «эволюцию по-эллински», но ничего не добился. Оказалось, что его личные соображения здесь не имеют приказной силы, мир просто извлекает из него нужные знания и воплощает. Он отчаянно желал хотя бы ускорить эту глобальную постановку, ведь сначала была надежда на освобождение после того, как занавес, наконец, скроет сцену размером в целый мир, а потом Кирилл мечтал о скорейшей развязке, даже если он станет ненужным и погибнет вместе со спектаклем. Ему не удавалось ничего — ни перескочить через события, ни подогнать вялых кляч своих мыслей. Ужасно, обидно, но студент продолжал висеть где-то внутри и вовне этой исполинской драмы, находясь совсем в ином времени, нежели её течение.