«Море волнуется раз... море волнуется два... Море волнуется три... Любая морская фигура, мать твою, замри!» — мысленно повторял на бегу Ромашкин.
Сначала создавалось ощущение, будто он находится внутри одной из самых суровых картин Айвазовского. Но вскоре свет, исходивший от Посейдона и его «колесницы», совсем перестал освещать пространство, и Аполлон попал в практически полностью тёмное пространство. Впрочем, глаза кое-как привыкли.
Он быстро выдохся — застывшие морские волны были и скользки, и высоки, так что пришлось бежать сторожко. А иногда и на всех четырёх. Чисто эволюционно человек давно встал с четверенек, поэтому усталость только добавлялась.
Дважды парень поскальзывался и падал. Пока он катился вниз, главным развлечением становилось спасение осколка чаши. Третий раз Аполлон свалился, заметив впереди движение и резко переключив испуганное внимание с поддержания равновесия на потенциальную опасность. Ни толком разглядеть ничего не смог, ни с бегом не справился.
Да ещё и приложился тем боком, к которому привязал осколок. Да ещё в лоб прилетел меч в ножнах, висевший на другом боку. Хорошо хоть, плашмя ударил.
Аполлон мысленно «возблагодарил» Посейдона и привстал на колено, морщась от боли в ушибах. Ощупал осколок чаши. Их стало два.
— Вот гадство! — посетовал Ромашкин.
— Нужна помощь? — послышалось с гребня ближайшей волны.
Стало действительно страшно. Конечно, неожиданно. И вторая же мысль — вдруг говорящий и есть повелитель этого глобального стоп-кадра?! Мало ли эти олимпийцы умеют?
Резко обернувшись на голос, Ромашкин сразу же стартовал к говорившему. До молодого незнакомца было недалеко, шагов семь, притом Аполлон рискнул, и двигался изо всех новообретённых сил.
В общем, кем бы ни был таинственный доброхот, но Ромашкин сбил его с ног, и они устремились «под откос» волны, как два незадачливых игрока в «Царя горы».
Может статься, не располовинься осколок жертвенной чаши, и Аполлон повёл бы себя иначе. Но сейчас смешались досада, страх и усталость. Психика студента приказала молодому организму проявить агрессивную активность. В падении незнакомец хотел что-то крикнуть, схватив Ромашкина за рукав толстовки, но парень уже вовсю действовал, нанося чужаку роскошный удар в подбородок.
Когда падение логически закончилось, в водяной «яме» оказались один чертыхающийся студент и второй непонятно кто в отключке.
— И что мне с тобой делать? — задумчиво протянул Аполлон, замечая, между прочим: незнакомец-то больше похож на него, нежели на древнего грека.
XXXVIII
У тебя такое же родимое пятно!!!..
Герой каждого второго
индийского фильма
Хуже всего, когда ты не знаешь всех возможностей и особенностей вещей или, допустим, талантов, которые «упали в твои руки». Так можно годами забивать микроскопом гвозди, а может быть, попросту взорваться на мине, выглядевшей, как диск для физических упражнений...
Елена Афиногенова так долго ждала хоть кого-нибудь, пусть одного Кирилла, но лучше бы, конечно, увидеть Польку... Она так давно его не видела... Так давно... И эта тишина... И замерший мир... Всё такое спокойное... Такое надоевшее... Надо присесть, а лучше прилечь, ведь от неё никакого прока, да и не хотелось бы переусердствовать в замёрзшем времени, как тогда... Это же какая в тот день усталость навалилась... Какая гигантская усталость...
В общем, Ленка задремала.
И, заснув, отпустила вожжи этого мира. Возможно, засыпающее сознание скользнуло по серебристым еле заметным струнам, струны заколыхались, зазвучала жизнь, отмерла раскоряченная в недвусмысленной позе Сивилла, оказался посреди пиршественной залы Феб, и об него тут же полетел сам Тучегонитель, а где-то в царстве мрачного Аида отмер Танатос и схватил по инерции за плечо Персефону вместо строптивой пифии, ожил и сам Аид и стал ещё более мрачным, увидев деяние Танатоса...
А потом содрогнулось царство мёртвых, и не удержались на своих местах ни Танатос, ни Аид, ни удобно сидевшая Персефона, — упали, застигнутые врасплох, вздыбилась земля под их ногами, закричали глухо и печально миллионы неприкаянных душ, взвыл испуганно Цербер...
Все эти события произошли почти мгновенно, и никто из перенесённых Кириллом богов не успел осознать, что же с ним произошло. Особенно пьяный Феб. Он упал на мрамор и захрапел, хотя прояви он чуткость — и уловил бы еле заметное сотрясение сиятельного Олимпа.
А простые смертные почувствовали подземные толчки явственно. Дельфийская ночь наполнилась тревожными криками, скулящим лаем собак, паникой и прочими сопутствующими звуками и недоразумениями. То же творилось и в других эллинских городах.