— Мы живём не здесь, а в глубине Океана. Сюда, на порог Тартара, мы перенеслись, потому что ты здесь очутилась. Там, — Бриарей показал пальцем наверх, — крутится огромная воронка, которая засасывает сюда всех, кого олимпийцы сочтут повинным. Вот проводим тебя и обратно в Океан.
— А как же зелень и реки, моря и долины? — спросила растерявшаяся пифия.
— Да никак. Приятные воспоминания, века прекрасной свободы после долгих веков заточения в Тартаре. Но мы любим темноту, не печалься за нас.
— Мы сами предпочли Океан, — добавил Гиес.
— Так что отправляйся в путь, чужанка, — закончил Котт.
Ленка заметно приуныла.
— И куда я приду?
— К титанам, разумеется, — доверительно сказал Бриарей. — С ними не соскучишься.
— Да, тебе не позавидуешь, — сочувственно добавил Котт.
— А если я сюда вернусь? — робко поинтересовалась девушка.
— Это вряд ли, — добродушно усмехнулся Гиес. — Сюда ещё никто сам не выходил.
Эта беседа закадычных друзей натолкнула пифию Афиногенову на мысль, и не на одну. Бродить в потёмках и затем попасть к лютым титанам не хотелось, поэтому Ленкин мозг заработал, как на ядерном двигателе.
Если гекатонхейры уверены, что она не выйдет обратно, значит, есть какая-то фича, какая-то особенность Тартара, которые гарантируют безопасность. Следовательно, раз уж Ленка не Ариадна и не имеет в распоряжении клубка путеводной нити, придётся пользоваться имеющимися ресурсами. То есть, всё теми же струнами.
«Буду играть на них нужную мне мелодию. Делала это для греков в Дельфах, сделаю и для себя», — решила студентка.
— Ладно, красавцы, — сказала она. — Вам некогда, да и мне пора. До скорого.
— Ты не обижайся, служба ведь... — громыхнул фирменным шёпотом вслед пифии Афиногеновой то ли Гиес, то ли Котт.
Но ей было не до прощаний — она сосредоточенно наигрывала на струнах мира мелодию «Сиртаки». Ленка и сама не знала, почему именно эта музыка ей вспомнилась, ведь сочинённая в двадцатом веке «Сиртаки» не имела никакого отношения к Древней Греции.
Тра-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та...
«Очень удобная мелодия, — отметила Ленка, — медленно начинается, как раз наблатыкаюсь!»
Гекатонхейры остались позади, тьма Тартара давно перестала быть тьмой из-за светящихся и поющих струн, девушка хлопнула в ладоши и заиграла бодрей:
Тра-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та...
Олимпийцы молча глядели на останки чаши, и если бы на Олимпе водились мухи, их было бы слышно, как никогда. Наконец, Зевс промолвил:
— Вы бросили мне вызов, и я, так уж и быть, его приму, но позже. В борьбе против внешней угрозы нам надо объединиться, вы это понимаете не хуже меня. Но как я могу сражаться спиной к вам, братья?
Аид и Посейдон хмуро переглянулись и пожали плечами. Тогда вперёд выступила Афина Паллада.
— Давайте же все поклянёмся самой священной клятвой богов, что не возобновим боя, пока не уничтожим чужаков! — призвала она.
Хотя такой вариант никому из враждующих олимпийцев не понравился, других рецептов не отыскалось, и положенные слова прозвучали трижды. Нерушимая клятва связала трёх братьев ещё крепче, чем до бунта, ибо слово олимпийца — это вам не левый вексель с Кавказа.
— Ну, руководи, братец, — с издёвкой сказал Посейдон.
Громовержец не удостоил его ответом, подчёркнуто важно повернулся к нему спиной и спросил остальных богов:
— Где там Гермес? Очухался?
Из толпы печальных олимпийцев вышел вестник. Вид его был жалок: сам обгоревший, как раб-истопник, крылышки на сандалиях опалены, а кадуцея нет, поломался — не склеить.
— Лети к мойрам, узнай, что изменилось с гибелью чаши, каковы виды на будущее. Обязательно справься у Гефеста, когда заработает станок.
Гермес отбыл, но как-то вяленько.
— Вот видите, к чему ваши детские обиды приводят, — сокрушённо заявил Зевс. — Гонца загубили, залу раздолбали, чашу вот эту...
— Это я виновата, — пролепетала кроткая Геба.
— Ну, полно те, доченька! Кстати, будь здорова, не чихай. Лучше налей всем нектара. Хочу выпить со своими добрыми и верными братьями за то, чтобы Гермес принёс добрые вести.
За несколько минут суеты недавнее поле битвы могучих олимпийцев преобразилось: снова возникли столы и скамьи, а обломки и угли, оставшиеся от старой мебели, исчезли вместе с копотью. Прибрать осколки чаши и подставку мелкие полубожки не решились, поэтому кучка так и осталась лежать тревожным напоминанием. Правда, в сторону кучки никто и не смотрел.