Одиссей шёл по степной местности вглубь славного Пелопоннеса. Верные сандалии попирали растрескавшуюся от зноя землю. На плече царя Итаки покоилось весло.
Хмельной царь что-то бормотал себе под нос, изредка выкрикивая проклятья в адрес жены, богов и всей Итаки. Одежда Одиссея была залита кровью — кровью врагов, не самого героя. Хитон порвался, но форму держал. В принципе, наряд царя и не мог выглядеть иначе после той мясорубки, которую он устроил так называемым женихам Пенелопы. Измельчал мужичок в Элладе — Одиссей их убивал, а они нормальной раны не смогли ему нанести. Презренные вакханки, а не воины.
Потом царь Итаки, вроде бы, с кем-то пил, причём неуёмно и зло, так, чтобы нажраться до беспамятства. В общем-то, получилось.
И идёт-то довольно давно. Не то слово. Не довольно. Очень. Слишком. Целую, кажется, вечность.
С кем же он пьянствовал? Неважно. Главное, родилось отличное спасение ото всех бед. Забыть себя, забыть, кто ты. Уйти так далеко от моря, чтобы люди не знали путешественника и героя Одиссея. И более того! Чтобы и моря-то не видели!
И как же сказал этот старик?.. О, истинно, это был старик! И он сказал: «Когда тебя спросят, что это на твоём плече, тогда ты и остановись и живи!»
Гениально, если подумать-то.
Ещё бы голова не кружилась. И во рту не сохло бы...
Одиссею было по-настоящему худо, и он осознавал, в каком дурацком положении оказался: ни воды, ни тени, сил всё меньше. Так ведь можно упасть и никогда не встать... Ноги стали заплетаться, но упрямый герой не бросил весла и не остановился.
— Думаю, это твоё последнее путешествие, — прошептал Одиссей, еле ворочая спёкшимися губами.
Но тут у него в голове заиграла незнакомая, но развесёлая, хоть и навязчивая мелодия: «Тра-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та...»
Сначала эта музыка звучала медленно, как бы издеваясь над его медленными неверными шагами, но затем мотивчик стал разгоняться, и Одиссей поймал себя на том, что ускоряется вместе с мелодией.
Тра-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та...
Отрекшийся от Итаки царь незаметно для себя перешёл на быстрый ход, а потом побежал!
Усталость, головокружение, ломота в суставах покинули тело воина, он словно перестал принадлежать миру устающих смертных и преисполнился небывалой для себя мощи.
Тра-та-та-та-та-та... — крошат сухую корку земли быстрые ноги. Горы, виднеющиеся впереди, становятся ближе.
— Поживём! — весело выкрикивает Одиссей, и музыка гонит его всё быстрей.
...тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та... — пляшет в Дельфах весёлый Писистрат, думая о прекрасной пифии, которая куда-то пропала, но думает без грусти, а с теплой печалькой, очень уж мелодия весёлая. Да ещё почему-то ассоциируется с Еленой Дельфийской, будто она её поёт... Раздражённый донельзя Эпиметей притопывает и вскидывает жилистые руки, машет в такт лысой головой, и раздражение отступает, позволяя сердцу впустить в себя радость...
Тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та... — танцуют греки, стар и млад, а многие с удивлением замечают, что птицы и те щебечут в такт мелодии, которую чуешь внутри себя, но уши её не слышат.
Пританцовывает проснувшийся от нектарового опьянения Омерос, пляшет недалеко от Ретея беглянка Клепсидра, топчутся даже хромые, хлопают в ладоши те, кто слаб, чтобы встать на ноги.
Танцевальное безумие охватывает Элладу и не отпускает.
Царство мёртвых оно охватило ещё раньше: неприкаянные души бесшумно кружатся в танце, Цербер на задних лапках скачет, как цирковой пудель, весело клацая смертельными зубами, Харон не гребёт, а ловко отплясывает в своей скорбной лодке...
На священном для смертных Олимпе Громовержец хмуро хлопает себя по колену, останавливая бессознательное притопывание ноги, и спрашивает богов:
— Вы тоже слышите?
— Да, — улыбается ему Гера и протягивает изящные руки, приглашая на танец.
Олимпийцы встают из-за столов, с ними хмурый Аид и чёрный от обиды Посейдон, скромница Геба подхватывается в пляс, пыхтит сосредоточенный Арес, с хищной грацией двигается Артемида. Тра-та-та-та-та-та... тра-да-да-да-да-та-та-та-та-та...
— Эх, говори, Олимп! Разговаривай, Эллада! — кричит Дионис.
Безумие, форменное безумие.
XLVII
Сапоги жмут? Узких сапог не бывает,
бывают неправильные ноги!
Неизвестный командир
В кромешной тьме Елену Афиногенову ждали два открытия.
Первое — она с песней и танцем дошла-таки до титанов. Ещё не видя их контуры, проступавшие на струнах вселенной, девушка почувствовала дрожь тверди и услышала согласованный топот исполинских ног. Ноги идеально попадали в ритм «Сиртаки».