— Я лично доложу Приаму. Ждите здесь! Гиппобот за старшего!
Ромашкин снова поймал себя на мысли: неведомый ему Гиппобот, если только ничего не случится, так и останется одним из сотен имён, которые он слышал в этом дурацком мире, но так и не узнал, каков же он, Гиппобот.
Начальник укатил, подчинённые принялись шнырять по округе, изредка перебрасываясь впечатлениями. Почти все реплики заглушал шум прибоя, а непосредственно возле коня никого не было.
— Хотят поживиться хоть чем-нибудь в брошенном лагере, — пояснил Одиссей.
Ожидание изводило.
Наконец, к статуе стали стекаться граждане Трои. Удивлённые возгласы, многочисленные постукивания по необычному коню сначала забавляли греков, а потом подействовали раздражающе.
— Чего долбите, дармоеды? — ворчал Диомед, и Одиссею приходилось успокаивать друга.
Бесконечно долго не появлялся царь города. Но вот прибыл и он, а с ним жрецы и свита.
— Славься, Приам, победитель трусливых данайцев! — закричала толпа.
Горячие греки стерпели и эти оскорбительные для них вопли.
В установившейся тишине раздался сильный хриплый голос старого владетеля:
— Зачем они возвели эту диковину?
— Это — проклятая статуя, царь! Аполлон тому свидетель, её необходимо уничтожить!
Диомед пихнул Ромашкина в бок:
— Ты свидетель, гы-гы.
Тем временем Приам решил уточнить прозвучавшие слова:
— Ты уверен, Лаокоон? Феб дал тебе знак, или ты руководствуешься своим мнением?
— Повелитель! — вступил задорный тенор. — Мы поймали беглого данайца.
Лязг, тычки, понукающие команды... Студент сидел в душном коне и следил за происходящим, словно за радиотрансляцией.
— Говори, враг, кто ты и почему не сбежал вместе со своими нечестивыми подельниками?
— Я Синон. Меня по навету коварного Одиссея сочли вашим разведчиком, продавшимся за золото. Даже золото подкинули.
— И ты хочешь соврать, что сбежал?!
После слов Приама раздался смех.
— Да, это так. То есть, не так. — Синон, чей голос Ромашкин, конечно, узнал, растерялся. — Они... Их... Ну, наш, то есть. Наш предсказатель, Калхас, объявил, дескать, Олимпу угодно, чтобы мы срочно покинули Троаду. Затем Аполлон дал знак — обещал либо благоволить в пути и дома, либо поразить нас своими незримыми стрелами. Народ возроптал, ведь мор нам ни к чему, все хотят жить славно и умереть здоровыми.
— «Возроптал»? Надо же... Складно врёшь, продолжай, — ободрил царь Трои.
— Война зашла в тупик. Я и мои товарищи давили на царей: в лагере стало голодно, славы мы не снискали... А тут ещё Калхас со своими пророчествами. Сначала Агамемнон обозвал всех бабами, а убогий старикашка Нестор призвал затянуть пояса. Но нам было знамение. Явился сам лучезарный Аполлон и велел убираться из Троады. Притом дал урок посвятить ему статую священного коня и принести в жертву пятерых людей. Узнав, что я попал в эту пятёрку, я упросил старого боевого товарища помочь мне бежать.
— Всё?
— Да, повелитель.
— Аид тебе повелитель.
Раздался глухой удар и вскрик Синона. К горлу Ромашкина вновь подкатила тошнота. Он заворочался, но Диомед с Одиссеем прижали его к полу.
— Тихо, чужанин, чего затрепыхался? Агамемнон говорил, тебе не нравится этот никчёмный человечишко, — прошипел в ухо студенту царь Аргоса.
Аполлона прошиб холодный пот: цари Греции послали своего вечного шпика на убой. Парень оцепенел, до него окончательно дошло, что всё это не костюмированное представление, ему-то накануне повезло, хотя и непонятно как, а вот за тонкой стенкой только что убили человека! По-настоящему убили...
Тем временем, снаружи продолжался жуткий «радиоспектакль». Слово взял тот, кого Приам назвал Лаокооном:
— Заклинаю тебя Фебом, владыка славного Илиона, предай это уродливое создание огню! Бойтесь данайцев...
Народ ахнул, со стороны моря послышались громкие всплески, кто-то закричал от ужаса.
Ромашкин крепко, до плавающих белых пятен, зажмурился, хотя было темно. Греки заволновались, кто-то укорил Эпея, что тот не додумался сделать просмотровые дырочки.
— Лаокоон!!! — это был почти визг. — Змей!!!
К нему присоединился мужской голос, потом раздалось шипение, перешедшее в свист. Народ разбежался. Что-то тяжёлое бухнулось рядом с конём, в котором напряглись в ожидании боя ахейцы, но ничего не последовало, просто в воду упало какой-то груз, и мужской крик смолк.
Троянцы долго молчали, потом до ушей греков и студента донёсся надтреснутый баритон Приама:
— Я вижу, это был знак богов. Лаокоон усомнился в их воле и был наказан! Златокудрый Феб не оставил нас в трудную годину, он изгнал крикливых данайских разорителей. Давайте же перенесём коня на главную площадь, пусть этот оброк, данный нашим покровителем злобным чужакам, станет назиданием для других разбойников и оберегом, которому будем поклоняться!