Как всё усложнилось с появлением пресловутой Елены Дельфийской! И что ни день, то новые трудности. Прекрасная пифия обязана умереть. Это уничтожило бы массу опасностей, которые толпились на пороге дельфийского оракула. Эпиметей терял власть, это было очевидно, хоть и невероятно. Вскоре живучая иноземка, присланная Фебом, попросту перехватит вожжи его сложнейшей колесницы — храма!
Но Фебом ли она прислана? А если не им, то кто дерзнул бы забросить её в святая святых солнечного бога?!..
— И что ты сделал? — тихо спросил себя верховный жрец. — Не дал убийце закончить своё чёрное дело. Сейчас они обе уже плыли бы по Стиксу в компании молчаливого старца, хе-хе...
Только кем и где он тогда был бы, если бы раба Аида обезглавила пифию? Такое не прощается ни богами, не людьми. Елену Дельфийскую должны умертвить вне стен храма, притом так, чтобы к жрецам и оракулу не было никаких претензий. Ни у богов, ни у странного знакомца пифии, о котором так убеждённо толковала полоумная Аидова прислужница. Верить или не верить её россказням?
В покои Эпиметея зашёл юный жрец-писарь.
— Прости, старший брат, но там встречи с тобой домогается купец Тихон!
Раздражённый верховный жрец стукнул кувшином по столу:
— Пусть этот сладострастный дурень плывёт на Лесбос и там погибнет от скуки! Так ему и передай, Писистрат!..
Тут в хмельной голове Эпиметея забрезжила новая мысль, и он остановил писаря:
— Хотя погоди... Скажи, сегодня был тяжелейший день. Завтра. Пусть придёт перед полднем. Радостно встречу и ласково выслушаю. Иди.
Писистрат поспешно ушёл, шелестя одеждами, и верховный жрец погрузился в раздумья, как избавиться от строптивого и живучего Аполлонова подарка.
XII
Пьеса Горького «На дне» кончается
оптимистически; в конце ее
Актер повесился.
Из школьного сочинения
Аполлон Ромашкин пришёл в себя оттого, что ему в рот попала жидкость. Солёная до тошноты. И с песком. А потом жидкость стала прибывать и хлестать студента по лицу, норовя проникнуть в нос и глаза.
Резко подняв голову и попробовав подскочить, Аполлон едва не вырубился из-за адской боли в затылке. Парень застонал и стал двигаться медленно, словно варан, тем более, он стоял на четвереньках. Интересно организм откликнулся на опасность, интересно...
Студент с трудом разлепил веки (во-первых, неведомая жидкость щипала глаза, а во-вторых, свет, в них ворвавшийся, бил нестерпимо, усиливая головную боль). Выяснил, что влага, слава всем подряд богам, всё-таки оказалась морской водой, а не чем-то более нежелательным. Затем, в результате долгой борьбы со слабостью и головокружением, Аполлону удалось сесть и аккуратно привалиться к тёплому валуну.
Вечер никак не хотел быть томным. Летавшие над волнами птицы орали как-то особенно истошно, будто страдания Ромашкина доставляли им существенную садистскую радость. Аполлону постепенно становилось лучше. Он осмотрелся. Море долизывало с песка и увесистого камня пятна крови.
«Моя», — догадался Ромашкин и ощупал голову. Пальцы испачкались в тёмно-красном, но дырок не было, да и боль отступила.
Некоторое время студент сидел, бездумно таращась на игру волн и плавный отлёт темнеющих облаков в неведомые страны. Красный горизонт напоминал Аполлону гигантскую улыбку тонкогубого маньяка.
Когда движения перестали откликаться уколами игл в затылок, парень рискнул встать. Получилось.
Качало, конечно, порядком. Он придержался за валун, обозревая сумеречную округу. Кроме моря, берега и полоски леса, ничего не было. Ну, ещё проклятые птицы.
Нехотя вернулись воспоминания о последних событиях. Всплыла в памяти самбука.
— Лучше бы пил, — прошептал Аполлон Ромашкин, уже знакомый с похмельным синдромом.
Итак, не обнаружилось ни старика с самбукой, ни немого пацанёнка, ни паноплии.
Студента бросило в жар: «Где осколок чаши?!..»
Он оглядел берег, обошёл валуны, шатаясь, как пьяный матрос.
Черепка не было.
Утащили с доспехами.
Ромашкин принялся соображать. Логика подсказывала, что камнем по голове ему зарядил мальчик. Старик музицировал. Мальчик бродил по берегу, кидая камни... Если только кто-то третий не подкрался.
Прочитать следы на песке не представлялось возможным — ветер всё стёр.
Внимание, вопрос. Куда ушли злодеи? Раз уж на песке остался валяться только он, Аполлон, значит, остальные остались живы. И именно потому, что при делах.
— Они решили, я убит, — пробормотал парень, старательно сохраняя равновесие. — Поэтому пошли дальше. На север. По берегу.