— Ну, Зевс, так Зевс, — процедил парень сквозь зубы, подскочил к ближайшему камню и метнул его в удаляющуюся колесницу.
Хотя она и виляла так, что Аполлон подумал, дескать, небесную дорогу мостили наши люди, но камень прилетел на редкость удачно — точнёхонько в лопатку Зевса.
Тучегонитель подался вперёд, поводья на мгновение ослабли и волшебные лошади пошли вразнос. Дальше квадрига чертила сумасшедшую траекторию криво сделанной китайской петарды, и Ромашкину стало немного совестно. Особенно, когда эта огромная петарда врезалась-таки в морскую гладь. Катастрофа случилась в нескольких десятках километров от берега — Зевс слишком быстро гнал.
Бахнуло неслабо.
И стало темно, как ночью.
Собственно, ночь и была.
Всё это время Аполлон, отвесив челюсть, смотрел на учинённую им феерию.
«А борзометр лучше чуть-чуть подкрутить на минус», — подумалось ему. Он ждал, что главный местный бог вынырнет и примчится разбираться. И, невзирая на железобетонную уверенность в своих силах, Ромашкин опасался прямого столкновения с Тучегонителем. Молния прилетит — наверняка мало не покажется. Не копьё Диомеда всё-таки...
Конечно, в собственном бессмертии студент уже пару раз убедился, но умирать всё-таки было больно. Следовало бы, наверное, уйти в лес. Ромашкин стал неспешно пятиться к деревьям. Зевс не выныривал.
— Не зашиб же я тебя, в самом-то деле... — пробормотал Аполлон и, отвернувшись от моря, зашагал к роще.
И тут его догнала волна.
Она подхватила Аполлона и зашвырнула в крону какого-то дерева.
Уцепившись руками за ветки, парень повис, но всё было мокрым и скользким...
Падение принесло перелом обеих ног и ушиб левого бока. Зато студент ни на миг не потерял концентрации духа и даже не пикнул, когда услышал хруст собственных костей.
Разумеется, было больно. Он морщился, вправляя кости. Действовал, опять же, по наитию. Дескать, положу вот так, срастётся быстрее и ровнее.
Срослось.
Через три минуты мокрый и раздражённый Аполлон Ромашкин вернулся на берег.
Тучи разошлись, звёзды и луна осветили ночной пляж.
— Ну?!! — прокричал парень и стукнул себя в грудь не хуже какого-нибудь Аякса или Диомеда. — И это всё?!!
Ответа не было.
А на нет и суда нет.
Предстояло догнать старика и мальчика, если их, конечно, не смыло в море.
XIII
Речь Давыдова вызвала горячее удобрение.
Из школьного сочинения
Утром напротив храма Аполлона сгустилась встревоженная толпа. Народ требовал пифию или хотя бы правду об её участи. Эпиметей злился на болтливость слуг и жрецов. Как он вечером, сразу после странного нападения на Елену Дельфийскую, ни запугивал, ни вращал яростными очами, но кто-то растрепал всё в городе, и дежурная версия о болезни предсказательницы не прокатила бы.
Пока очнувшуюся от забытья и сна пифию отпаивали козьим молоком, верховный жрец, облачённый в самую парадную хламиду и петас, вышел к горожанам и гостям Дельф.
Эпиметей глядел с высокого крыльца на волнующееся маленькое море и питал самые смешанные чувства. Гордость (вот она, паства Фебова!) соседствовала с завистью (они все ждут не божьей милости, а миловидную чужестранку). Торжество народного поводыря к почитанию Аполлона то и дело сменялось страхом перед огромной толпой.
Надо было признать: мужчин здесь было значительно больше женщин. Что ж, логично.
Осознание причины многочисленности сборища вызывало особую досаду.
Елена Дельфийская. Магнетическая внешность иноземной красотки вызвала у людей привыкание сродни наркотическому. В глазах людей читалась преступная готовность взять храм приступом. Неподобающее поведение, неподобающее. По спине Эпиметея пробежали мурашки. Верховный жрец стиснул зубы: «Всё из-за неё. Всё во имя её. За что, сребролукий мой повелитель?..»
Аполлон либо не ответил, либо его божественная подсказка утонула в гуле толпы.
Эпиметей поднял правую руку. Гул постепенно смолк.
— Восславим Феба лучезарного, ибо он дал нам испытания, но в то же самое время не обделил и царственной помощью! — начал верховный жрец.
Толпа выкрикнула приветствие, адресованное богу.
— Вчера, под покровом ночи, злодейка, подосланная тёмными завистниками нашего пресветлого бога, напала на нашу пифию.
Площадь взорвалась криками: страх, гнев, тревога за чужестранку, призывы покарать всех причастных и устыдить всех проморгавших... Всё как обычно. Но снова оживились мурашки на Эпиметеевой спине, страшновато...
Верховному жрецу снова пришлось успокоить толпу жестом руки.