Итак, Аполлон вознёсся в пиршественные чертоги и пропустил ещё полкубка. На Олимпе царило непринуждённое веселье, ведь Зевс отсутствовал, а без него всегда было как-то душевнее. Не давил авторитет верховного бога. Золотые чертоги, когда-то выстроенные Гефестом, казались светлее и радостнее.
Геба, налившая сребролукому богу нектара, выглядела ещё моложе, хотя куда уж богине молодости выглядеть моложе, чем она? Царственная Гера улыбалась во сне. Она дремала прямо на своей скамье. Вот что с богами делает пустующий главный трон...
Не считая отца-громовержца здесь были все, кроме, кажется, Гефеста и Гермеса.
— А, долбаный братец! — проорал Арес, заметивший появление Феба только через пару минут.
Крик бога кровавой войны разбудил Геру, и она нахмурилась. Она недолюбливала Аполлона, ведь он был сыном Зевса от прошлой жены, титаниды Лето. Но общая благостность взяла своё: черты лица Геры разгладились, она величественно зевнула и показала Гебе на свой кубок.
Геба поспешила его наполнить.
Тем временем, Арес встал со своего места и добрался до Аполлона, расталкивая остальных богов и богинь.
— Давай выпьем, брат! Где ты прохлаждался? Опять смертных девок портил? Ха-ха!
Феб Ареса не любил. Да он и никого не любил, кроме сестры своей Артемиды.
Ну, ещё он иногда любил разных женщин — смертных и богинь, но это была несколько не та любовь.
Арес тоже не любил Аполлона, особенно после того, как тот умудрился на олимпийских играх накидать ему в кулачном бою. Богу войны не пристало ловить люлей от лучника и музыканта.
Однако оба закаляли волю, изображая глубокую братскую любовь. Поэтому они предались совместному пьянству с рассказами о похождениях, притом не без зашкаливающего хвастовства. Во время третьего обмена байками в чертоги влетел, словно растрёпанная курица, Гермес.
— Беда, олимпийцы! — воскликнул он, роняя на пол обломки керикиона.
Боги прервали разговоры и возлияния.
— Хаос наступает! — громким шёпотом известил всех Гермес, и этот шёпот прозвучал погромче иного вопля.
Все непроизвольно глянули с надеждой на трон Зевса, но тучегонителя на нём, как назло, не было.
XVIII
Нет верных и неверных мужчин.
Есть застуканные и не застуканные.
Истина в форме шутки
Гермес так удивился, что в гостеприимном зале Омероса аж потемнело. Бог, как-никак.
Никогда ещё смертные не вели с ним себя настолько нагло. Промелькнула мысль о Дионисе, которого когда-то давно никчемные людишки посмели убить, но они хотя бы не знали, кто это. Здесь же налицо полное понимание, кто перед смертным явился!
Однако, чуть умерив спесь и присмотревшись пристальнее, надменный бог торговли разглядел нечто удивительное — наглец-то был не из простых смертных! Странное и пугающее открылось глазам Гермеса.
Ромашкин наоборот не намеревался стоять, распахнув варежку. «Раз этот голый клоун в крылатых тапках хотел коснуться жезлом меня, значит, надо отплатить ему той же монетой», — смекнул Аполлон и привёл задуманное в исполнение.
Гермес как-то обиженно зевнул и медленно осел на пол, где свернулся этаким клубочком и засопел.
Тишь да гладь. Только крылышки на сандалиях еле слышно стрекотали.
Наблюдавший всё это Омерос вышел из столбняка, хлопнул себя по лбу и, подхватив студента под руку, вывел его из залы.
— Ты что же это наделал?! — закричал сказитель на Ромашкина. — Ты его усыпил! В моём доме... Что же?.. Как же?.. Куда?!..
— Погоди, — промолвил Аполлон. — А чего ты меня сюда притащил-то?
— Чтобы он не слышал! — Омерос ткнул пальцем в стену, за которой почивал Гермес.
— Так он спит!
— Вот именно! — Хозяин снова отвесил себе звонкого леща. — Как ты не понимаешь?! Этот сон — особый. В нём Гермес является и доносит до тебя волю пославшего его Зевса. Ну, или Геры. Или свою. Не в этом суть. Что ни скажи, всё будет истолковано спящим как воля высших сил.
— Да ладно!
— Кентавром буду!
Ромашкин, морщась, коснулся жезлом Омероса. Омерос рухнул как подкошенный и принялся похрапывать.
Наклонившись над спящим сказителем, Аполлон убедился: не розыгрыш!
— Успокойся и не дури, — строго велел студент и снова слегка ткнул Омероса жезлом.
Тот очнулся. Поднялся. Паника куда-то улетучилась.
— Долго спать будет? — поинтересовался Ромашкин, держа крылатую арматурину так, словно она была намазана дерьмом.
— Скоро уже начнёт просыпаться.