Аж подташнивало, и чем дальше, тем сильнее.
XXI
Хочется сесть на вороного коня, белого, как снег.
Из школьного сочинения.
Из песни слова не выкинешь — спонтанное прозрение застало работницу дельфийского прорицалища Елену Афиногенову за малой нуждой. Будто молния пронзила затылок сидящей на корточках студентки, и в её голове заметались неистовые световые блики, причиняя такую боль, что страху места не осталось, он накатил уже позже, когда прозрение завершилось так же неожиданно, как началось.
А увидела пифия ни много, ни мало Аполлона Ромашкина. Полька целовался с какой-то наглой девицей. Затем он, отвесив челюсть, пялился на какую-то другую срамотницу, которая бесстыже ему предлагалась. Непостижимым образом Ленка видела эти отвратительные сцены в мельчайших подробностях, а отдельные мгновения — как бы глазами своего шального парня.
Удивительная вещь женская психика: студентка успела взревновать и смертельно обидеться, хотя её голова взрывалась и взрывалась от боли множественными взрывами. Но злость и обида мигом отступили, когда в странном видении возник злобный качок с коротким мечом и воткнул этот меч в спину Аполлона. Вихрем пролетело время, за которое любимое лицо отразило несколько эмоций (Ленке особо врезалось в память какое-то бесконечно-детское недоумение Ромашкина, когда он уставился на кончик меча, торчащий из груди). Затем наоборот — бесконечно долго, так казалось пифии, парень соскальзывал с клинка и падал на бок, а кожа его при этом бледнела, губы синели, из дыры толчками выходила кровь...
Алая вязкая жидкость целиком захватила Ленкино внимание, и потом видение оборвалось.
С трудом переставляя ноги, пифия вернулась в свои покои. Она была словно в бреду. Ей подумалось, так должен видеть мир боксёр в состоянии нокдауна. Упала на ложе, чувствуя неимоверную слабость, будто жизненные силы вытекли из неё в момент, когда злобный и подлый атлет предательски заколол Польку в спину...
Она чувствовала, что Ромашкин не умер. Нет-нет, он не умер, но и живым пророчица его не ощущала.
«Как Ленин! — прозвучало в её голове. — И не жив, и не хоронят!»
— Очень смешно, — беззвучно прошептала пифия и впала в глубокий, можно сказать, мертвецкий сон.
И был этот сон, словно бездонный колодец, в который можно падать часами, неделями, столетиями... И тошно было, и тщетно, и плакать хотелось, но оказалось — нечем: ни слёз, ни глаз в распоряжении Ленки Афиногеновой не нашлось. Она и о себе-то не думала, как о Ленке. Не до себя было. Разум, запутанный в какой-то липкой и надоедливой паутине, пытался выбраться хоть куда-нибудь, но кроме тенёт ничего не нащупывал. Студенка-пифия не сдавалась, хотя борьба её в отсутствие сил и ориентиров выглядела форменным посмешищем. Прилипчивая паутина постепенно начала разглаживаться, давая двигаться дальше и дальше, и вскоре Ленка перестала бороться, получив возможность скользить вдоль паутинок.
Паутинки оказались нитями, нити вплетались в широкую ткань, края этого полотна терялись в полумгле, отчего верилось, будто полотно бескрайнее. Потом Афиногенова, скорей, почувствовала, нежели услышала ритмичный грохот, он нарастал и как бы проступал на звуковой картине этого поначалу безмолвного мира, который наполнялся только Ленкиными мыслями. Наконец, она подумала о каком-то производстве. Фабрика. Станки. Да. Это был ткацкий стан. И полотно двигалось вверх, а она, студентка-пифия, участвовала в этом движении, была его частью.
О, она, оказывается, сама протянулась от самого низа куда-то вверх! И ей достаточно было послать своё внимание вдоль по себе самой, и мысленно посетить... попасть... очутиться... в будущем! Стоп-стоп-стоп, это что же получается?.. Так она и предсказывает?!..
Это открытие окончательно взломало разворачивающуюся перед Ленкой метафору, и девушка вмиг прознала (лучше слова и не подобрать!) о ткани и нитях судеб, о мойрах, о башмаках и сургуче, капусте и... Студенка рассмеялась тонким смехом, как, должно быть, струна смеётся, когда кифарет берёт мажорную ноту.
Тщательней вглядевшись в полотно, вещунья полностью поняла механизм своих пророчеств. Никаких пророчеств, в сущности, и не было. Это не она угадывает. Всё сбывается, как скажет она, Ленка. Это её воля формирует ткущийся рисунок. Вот так-то.
И если бы у неё сейчас была рука, она бы закрыла ладошкой рот, которого сейчас тоже не было, потому что открытие оказалось шокирующим. Студентка принялась судорожно вспоминать, не наобещала ли она кому-нибудь дурного. Вроде бы, нет. Не взяла грех на душу...