— Вот тебе и матюжок, — прошептал парень, пряча мелок в карман джинсов.
XXIV
Девушкам, не умеющим отдавать честь,
два шага вперед!
Военрук
Гера сидела на ступенях, ведущих к её скамье-трону и трону её сиятельного мужа (и где эта сволочь блудливая только пропадает, когда так нужна?). Богиня беззвучно плакала от головной боли, спрятав лицо в ладонях. Посещение обиталища мойр неизменно вызывало у Геры сокрушительный приступ мигрени.
Там богиню терзало всё: грохот станка и пронзительный писк голосов трёх ткачих, сам их вид и противоестественные повадки, но самое главное, и Гера это осознавала, заключалось в самой близости к механике судьбы. Невзрачные нитки, аляповатый и несуразный холст, в который они вплетались, соседство золотых нитей богов с дешёвыми обрывками жизней простых смертных... Страх, что Атропос по какой-то ошибке или умышленно отхватит своими ножницами твою, якобы бессмертную, нить... А если станок остановится? Или полотно загорится?
А теперь ещё и эти две красные нити! Гера буквально погибала, и она потребовала бокал нектара.
Кротконравная Геба поднесла ей кубок. Только сейчас главная богиня обратила внимание, что пиршественные чертоги неестественно тихи — все присутствовавшие боги напряжённо молчали и смотрели на неё.
Она выпила живительный нектар. По её сосудам лихо пробежала бодрящая волна, настроение разом поднялось, головная боль отступила, но полностью не ушла.
— Чего вы ждёте? — спросила Гера многочисленную родню.
Как обычно, первым подал голос проныра-Гермес:
— Ждём вестей, сиятельная наша охранительница! От тебя, от твоего мужа и нашего царя, от Афродиты.
— Ну, конечно, она ещё не вернулась. — Гера видела, что среди пирующих нет богини любви. — А где её бестолковый муж?
— Ушёл куда-то, — сказал сребролукий Аполлон. — Обиделся и... ик!
Боги глухо рассмеялись.
— Невесело смеётесь, — отметила супруга громовержца. — Новостей нет. Зевс не вернулся. Ну, и мне нечем вас порадовать. Судьбы нашего мира будут решаться совсем скоро. Нам противостоят новые, по-настоящему опасные противники. Чтобы их победить, потребуется не столько мощь нашего оружия, сколько сила нашего ума. А пока есть время, пейте и ешьте. Ты, Гермес, лети сей же миг за Гефестом, он мне нужен. Срочно. А ты, Феб, следуй за мной, есть разговор.
Уединившись с удивлённым хмельным кифаретом в одной из просторных комнат, у окна, Гера первым делом от души ввалила пьянчужке пощёчину.
— Приди в себя, Кинеей!
Аполлона оскорбляло прозвище Кинеей, то есть, Собачий, ведь это было напоминание о том, как собаки уволокли его-младенца от матери, титаниды Лето. Вскинулся он и сейчас:
— Не давай воли рукам, дочь Кроноса. Довольно того, что претерпела от тебя мать.
Гера лишь усмехнулась.
— Я вижу, ты протрезвел, блудливый пёс. Итак, ты несколько дней уже водишь шашни с вражеской гадиной, которая под видом твоей пифии живёт себе в Дельфах и готовит нашему миру погибель! Ты либо такой же дурак, как твоя мать, по глупости соблазнившая чужого мужа, либо изменник!
И жена Зевса залепила Фебу ещё одну пощёчину.
— Да что же это за... — скорей, озадаченно, нежели обиженно промолвил кифарет. — И это... Не виноватая она, он сам к ней пришёл...
— Говори о пифии! — велела Гера.
— Какая пифия?!.. А! Пифия...
Гера терпеливо ждала, читая на глуповатом от опьянения лице Феба целую повесть чувств — удивление, подозрение, титанические усилия памяти, состояние «Ну и олух же я!» и прочие красноречивые рожи. По-другому богиня эти мины назвать не могла.
— Слушаю тебя!
— Да, там, у оракула, живёт какая-то странная и очень лакомая дева, — признал Аполлон. — И я с ней, кажется, подружился.
— Кажется или всё-таки подружился? — Гера прищурилась.
— Ну, пока не так уж и близко, как я рассчитываю... — признал Феб.
— Ты, может быть, евнух? — издевательски протянула супруга Зевса, и это была третья пощёчина, больней первых.
— Хочешь, я докажу тебе прямо здесь, что всё при мне? — прорычал взбесившийся бог солнца, аж в комнате светлее стало.
— Доказывалка коротка, — холодно парировала Гера, лёгким движением руки впечатывая Аполлона в противоположную стену, где он и завис, будто придавленный гранитной плитой. — Лети в свой храм и завоюй сердце чужанки. Причём завоюй так, чтобы она несколько дней встать не могла. Чтобы у неё ноги не могли сомкнуться. Чтобы... Ты понял?
— Да.
— Тогда почему всё ещё здесь?
— Ты держишь...
— Ах, да. — Гера жестом стряхнула с собеседника что-то невидимое, и он рухнул на пол.