Надо было признать прямо: многие люди тащили к ступеням храма последнее. Своенравная пифия тут же обещала жертвователям благоденствие с достатком. Опытный верховный жрец читал человека, словно свиток, — суеверные греки тут же посчитали, что чем больше приволочёшь, тем круче выступит Елена Дельфийская. Так всё и происходило. Пифия не стеснялась на посулы. Оставалось лишь молиться всем богам, включая запретных, чтобы удача не покинула эту взбалмошную девку.
А Ленка вышла на новый уровень вдохновения. Её взор прорицательницы обрёл новые свойства. Она увидела толпу в дополненной реальности: каждый присутствовавший здесь человек одновременно представал перед пифией как нить, и достаточно было сконцентрировать внимание на этой призрачной нити, чтобы мгновенно узнать о его печалях и радостях, о событиях, которые он страстно ждёт или наоборот хотел бы избегнуть... Пифия чувствовала своеобразную мыслительную суетность греков, надеющихся на чудо и превращающих визит к предсказательнице в мнимую сделку «ты мне, я тебе».
Ещё Ленка отчётливо ощущала связи между этими людьми-нитями. Узор взаимоотношений раскрывался перед ней во всей своей полноте, где тёплые цвета линий приязни соседствовали с чёрными... И девушке захотелось протянуть к этому виртуальному полотну руки и начать исправлять ущербные участки пальцами. Что она и сделала.
Тонкие пальцы вели неясный людям, но завораживающий танец. Лик пифии, казалось, светился — безмятежный, прекрасный, с полуприкрытыми нездешними глазами...
Женщины почему-то плакали, не отрывая взглядов от Елены Дельфийской, мужчин тоже изрядно проняло, всякий шум стих, и только стук дождя по камням храма да ветер в листве окрестных олив создавали аккомпанемент магической пляске пальчиков предсказательницы.
Вскоре люди стали переглядываться, видя друг в друге нечто новое, родное... Кто-то совестился, кто-то обнимался по-братски, кто-то продолжал смотреть на пифию, словно больше никого и ничего в этом мире не существовало.
А потом руки Елены плавно опустились, она открыла глаза и промолвила:
— На сегодня всё. Приходите завтра, приводите всех.
— И, напоминаю, не с пустыми руками! — добавил, всхлипывая по-детски, Эпиметей.
XXVII
Сейчас я доведу до вас анекдот.
Некий офицер
Чёрные тучи лили и лили воду с небес на море. Шторм бросал корабль Одиссея, словно щепку, с волны на волну. Отчаянные моряки боролись за свою жизнь так, как не описывал ни один аэд древности, но до пения пэанов было ещё далеко. Несколько раз корабль накрывало огромнейшими валами воды, и Ромашкин мысленно прощался с жизнью, только удача пока сопутствовала царю Итаки и его спутникам.
Долгие часы продолжалась борьба за выживание, нескольких незнакомых Аполлону мужиков смыло за борт. Парень иногда спускался в трюм, где с лампадой в руках сидела Клепсидра. Девушка основательно увлеклась игрой «сохрани огонь во время бешеной качки» и проявляла недюженный талант.
Ромашкин и Клепсидра много говорили, любопытная девушка всё расспрашивала о жизни в родном мире Аполлона да о том, как он угодил в Элладу. Парню нечего было скрывать, он охотно поведал спутнице о стальных повозках и летающих металлических птицах, о магических плитах, на поверхности которых разыгрываются красочные постановочные драмы и оглашаются новости, а потом пришёл черёд истории про преподавательницу и её старинную чашу, про каплю крови и сизо-серый туман...
Клепсидра живо сопереживала рассказам Ромашкина и буквально засыпала его вопросами. Так они и скоротали время бездействия.
Уже ночью, когда море чуть-чуть успокоилось, к ним присоединился Одиссей.
— Посейдон меня не любит, — пояснил хозяин ладьи, перекрывая глухой шум стихии, бушующей снаружи. — Постоянно наказывает, будь он тридцать три раза славен.
— Знал бы, ни за что с тобой не поплыл, — проорал в ответ Аполлон и тут же одёрнул себя, мол, меньше спать надо было. — Хотя поплыл бы! Тебя-то я хоть знаю, а то тут все норовят башку мне проломить или на вертел насадить.
— Как ты, красавица? — обратился царь Итаки к Клепсидре.
Та промаячила, мол, в порядке.
— А за что тебя Посейдон не любит? — поинтересовался Ромашкин.
— Сам не знаю. — Одиссей пожал плечами. — Вроде бы, я его добросовестно чту. Все положенные жертвы приношу. А вот невзлюбил чего-то. Рожей, видимо, не вышел.