Братья беседовали о давних делах и о свежих бедах, о женщинах, ими покорённых, и о врагах, коих они повергли. Разговор о женщинах особенно остро волновал сребролукого Аполлона, а Гермесу было всё равно. Вино и нектар лились намного быстрее, чем время. Но выпивки оставалось много. Возможно, больше, чем времени. В местах вроде преддверия Тартара ни в чём нельзя быть уверенными.
— Нас ждут! — иногда вспоминал Гермес.
— По-до-ждут! — отвечал Феб, лихо отливая в безразмерную пропасть.
Затем посыльного сморил сон. Задремал и Аполлон. Выспавшись, они снова принялись за яства и напитки — у кифарета оказалась богатейшая заначка. Опять предались беседам, а потом и запели. Кифары не было, зато желание самовыразиться посредством вокала било через край.
И вновь Гермес спохватился:
— Нас ждут!
А Феб залпом выпил кубок нектара и ответил:
— Подождут!
Посреди очередной песни, печальной, словно участь злобного Кроноса, захрапел Аполлон, да и Гермес не справился — смолк, уснув.
Опять и опять повторились возлияния, беседы, усердное пение, посрамляющее мартовских котов, а потом в обязательную программу добавился плач Феба на плече Гермеса: в пьяном угаре кифарет признался: у него не всё ладно с мужской силой.
И вот, спустя неизвестно сколько времени, Аполлон проснулся в тяжелейшем похмелье, но к величайшей радости своей почуял, что прежние свойства определённой части тела вернулись!
Он не стал расталкивать спавшего брата, а намешал себе ещё вина с нектаром, хлопнул и поспешил наверх, сперва в царство Аида, затем на поверхность грешной земли, чтобы незамедлительно применить вновь обретённые умения.
Стремительным сиянием пронёсся Феб над ночной Грецией, спеша в Дельфы. Резко осадив у храма, он безошибочно выбрал окно покоев вожделенной пифии и проник туда решительный и готовый делить с ней ложе хоть круглые сутки.
Несомненно, он испытывал небывалую потребность делить ложе.
Было темно, но сребролукий бог различил: пифия спала на спине. Женское тело манило Аполлона необычайно, он не мог противиться желаниям, поэтому на сей раз не стал дожидаться, когда Елена Дельфийская соизволит проснуться, а распорядился её телом весьма потребительски — сорвал лёгкое покрывало, задрал хитон до самой головы, без всякого почтения раздвинул ножки и проник, куда жаждал.
Пифия проснулась не сразу, а когда проснулась, ничуть не воспротивилась Фебу, а добросовестно и увлечённо его поддержала. Это раззадорило бога солнца, он аж слегка засветился, впрочем, не обжигающе.
Зато он смог любоваться своей прекрасной партнёршей.
Ой, вовсе не прекрасной. Это была не Елена.
— Ты кто? — спросил, пыхтя, олимпиец.
— Сивилла, — пьяненьким голосом ответила видавшая виды женщина.
— Ну, Сивилла так Сивилла.
И то верно, процесс-то пошёл.
XXXI
Татьяна копила, копила и вылила
все на Онегина.
Из сочинения
Аполлону почивалось на редкость здорово. И это невзирая на убийство, которое он совершил накануне, на огромный труп циклопа, валявшийся неподалёку, на постоянное блеянье овец. И их же вонь.
Отведав баранины (на вкус Ромашкина, она была вонючей), парень прилёг, не надеясь поспать, но стоило ему сомкнуть вежды, и, как говорили спутники, крылатый Гипнос увёл его в мир снов. Точнее, снов-то как раз не было — Аполлона будто выключили.
Включился он так же внезапно, как заснул. Все ещё посапывали, расположившись вокруг костра. Одиссей лежал на спине, широко раскинув руки, и негромко храпел. Рядом с ним спала на боку Клепсидра. Уставшие моряки тоже находились где-то далеко во владениях Гипноса.
Идиллия. Вот только душновато. И в туалет сходить не помешало бы.
Тихо поднявшись, Аполлон ушёл к плите, загораживающей выход из пещеры. Здесь было темно — свет костра почти рассеивался в огромном пространстве. Студент вынул из кармана мелок и практически вслепую написал на плите заветные три буквы. Отбежал.
Спустя минуту Ромашкин услышал первый тихий треск, в несколько мгновений ставший изрядно громким, а ещё через пару секунд всё смолкло, и до ушей Аполлона донёсся шорох осыпающегося щебня, в который превратилась дверная плита Полифема. В лицо студенту ударил свежий прохладный воздух. Впереди открылся вид на звёздное небо.
«Что-то я о людях не подумал», — спохватился Ромашкин и оглянулся на спавших греков. Там всё было спокойно. Титаническая усталость, накопленная за последние дни борьбы со штормом, да ещё и казус с циклопом сразили путешественников наповал. Оно и к лучшему.
Выбравшись по куче мелкого камня наружу, Аполлон запоздало осознал, что дождь кончился. Ну, правильно, звёзды-то видно было ещё из пещеры! Покачав головой, парень отошёл на несколько метров в сторону от выхода и справил малую нужду.