Восьмое. И всё-таки, что делать с этими двумя похоронными агентами?
— Пока ничего! — услышала пифия бодрый голос, принадлежащий, как ей сначала помстилось, Аполлону Ромашкину.
Но всё же это был не Полька... Или он?
Голос доносился откуда-то сверху, из-под сводов храма.
И сама возможность присутствия здесь кого-то ещё, кто ходит по «замолчавшему миру», настолько напугала Елену Дельфийскую, что она едва не упала в обморок.
Постоялый двор «Пристанище у оракула» гудел десятками голосов. Люди добродушно пировали в меру своих средств. В кои-то веки никого не требовалось призывать к порядку, выводить под руки из заведения, разнимать... Получив заряд необъяснимого братства, горячие греки не лезли на рожон. Вино по-прежнему лилось рекой, зато пелись добрые песни, и ничьё хмельное самолюбие не страдало.
Тихон, знатный торговец, сидел с кувшином вина и чаркой в дальнем углу трапезной, и было ему неуютно, ибо кое-какая выдающаяся часть Тихона чересчур перетрудилась и саднила при малейшем движении. Иногда он вздыхал по прекрасной и желанной Елене, но вздохи были неглубоки. Ну, чтобы не болело.
Потомок Приапа не разделял общего настроя, ведь он по известным причинам вероломно пропустил последние выступления Елены Дельфийской. Поэтому он взирал на благодушный люд не без раздражения, причину которому сам же и нашёл: зависть. В те периоды, когда молодая кровь не приливала к известным местам, Тихон отлично шевелил мозгами. Торговец-то он был отменный.
В самый разгар веселья на пороге появилась всклокоченная старуха. Не совсем, конечно, старуха. Просто неухоженная женщина с сединой в волосах.
— Это что же делается, добрые греки? — возвысила голос она, а если уж говорить прямо, то противно провизжала.
Разговоры смолкли, все уставились на старуху. Она в раскоряку, словно утка, проковыляла в центр трапезного зала.
— Пифия... обманула! — взвыла странная гостья. — Обещала, что сынок мой вернётся, а он... а он... неживой!
И она пала на колени, рыдая и тщась вырвать из головы растрёпанные волосы.
Пока все глазели, не в силах ничего поделать с обезоруживающим валом материнского горя, разбойничьего вида мужик вскочил с лавки, подбежал к женщине и поднял её, ласково говоря:
— Не плачь, матушка, присядь, обскажи всё, как есть. Эй, дайте скорей слабого вина!
Поднеся чашу трясущимися руками к чумазому лицу, женщина выпила, отёрла рот рукавом запылившегося рубища и обвела диким взором трапезную. На мгновение её сумасшедшие очи встретились с глазами Тихона, и в нём шевельнулось некое понимание или смутное узнавание, он подался вперёд и скривился: снизу пришло жёсткое напоминание, что лучше бы ему не шевелиться.
— Второго дня спросила я у пифии, где сын мой, где мой рыбак-кормилец, и успокоила меня ответом наша Елена Дельфийская... А нынче принесли мне тело хладное!..
И снова разразились бы скорбные рыдания, но кто-то из греков громко возразил:
— Ты путаешь, почтенная! Второго дня я тебя не видел. Вопроса о пропавшем рыбаке не слышал. Да и не было никаких вопросов, наша равная богам Елена дарила нам внутреннюю музыку...
Женщину передёрнуло.
— Так, может, и не второго дня... Может и раньше... Я же горем убиенная, роком раздавленная бедная мать! Внемлите мне, справедливые дельфийцы! Пусть покарает меня сам Громовержец, если я лгу!
Тут бахнуло так, что всем почудилось — гром. На самом деле упала скамья, слишком уж резко с неё встал человек в жреческом одеянии. Это был один из служителей храма, которого Эпиметей частенько посылал послушать народные пересуды.
— Посовестись, женщина! — строго сказал жрец. — Я каждый день стою за спиной пифии и вижу всех, кто к ней обращается. Я вижу и тех, кто приходит только посмотреть и, если повезёт, послушать речи Елены Дельфийской. Пусть будет мне порукой воля самого сребролукого Феба, будьте уверены, честные жители этого города: я вижу эту женщину впервые.
— Всё ты врёшь, святоша! — завизжала одержимая. — Но ты, ты чего молчишь?
Она простёрла руки... к Тихону. Тот аж остолбенел.
— Я?!
— Да, ты! Я же ещё рядом с тобой стояла, вспомни! Ну?
Торговец открыл рот, потом закрыл... Затем снова отвесил челюсть. Развёл руками.
— Я там ни разу не был!..
— А, тупоумный придаток к своему члену! Как двое суток меня жарить, так ты герой, а как словечко замолвить...
Может быть, эту странную бабу никто и не знал, но уж Тихон-то снискал немалую популярность. И чем примечателен он был, тоже понимал каждый. Поэтому хохот раздался воистину гомерический. Торговец побагровел, а женщина, ковыляя, вымелась из заведения.
Наконец-то всё понявший Тихон дрожащей рукой бросил пару драхм на стол и, кривясь при каждом шаге, поспешил следом.