И не странно,
Что радостью было:
Ведь по-разному можно жить.
Проезжал по полям унылым
Красноармеец-мужик.
Я подумал тогда: «Наверно,
Повстречавшийся — отпускной.
Это он в двадцать первом
Был в атаках всегда со мной
За туманною Березиной»…
Тихий свет от зари вечерней
Розоватой висел стеной.
В. Наседкин
Георг Бороздин
Из поэмы «Остап Нагайка»
Под копыта ложится ковыль,
Под копыта коней горбоносых,
От копыт поднимается пыль, —
Лошадей и людей заносит.
Качаются всадники в седлах,
Над головами кумач высоко,
На прощанье им машут ветлы,
Перешоптываясь с осокой.
Взоры сухие, колкие,
Каждый взгляд тяжелее кремня,
Ведь недаром, склонившись к холке,
Бьет нагайкой Остап коня.
Пляшет дончак вороной,
Высоко вьет орел круги.
Эх, казак, не вернешься домой,
Не вернутся другие.
Ты покинул родные загоны,
Кто же скажет тебе «вернись»?
А те, кто носит погоны,
В погоню давно собрались.
Звон копыт на дороге звонче.
Лучше буйную голову снять,
Чем от стаи свирепых гончих
В обгорелых прятаться пнях.
Загорелые лица потны,
Виснет стон журавлиной стайки,
Ведет краснозвездную сотню
Бесшабашный Остап Нагайка.
Георг Бороздин.
Не о тебе ль в забытые столетья
Гудела ввысь воловья тетива?
Ну, а теперь не каторжные дети
Тебе споют кандальные слова.
Да где еще зеленая колдунья,
Такая же, как ведьма-Ангара,
У берега расчешет в полнолунье
Змеистых кос руно на шиверах?
На дне ее сосчитаны все камни.
Прозрачней дня гремучая вода.
По ней прошла во мраке стародавнем
Скуластая и пегая орда.
Ах, почему ты, каменный мой пояс,
Морщинистый и сказочный Урал,
Пустил в тайгу, как сказывала повесть,
Казачий сброд на ловлю осетра?
У Ангары справляли новоселье.
Дивились враз невиданной реке.
И в дар несли ей пушечное зелье
И кабалу в московском ярлыке!
Такой воды, — студеной и кусачей,
Острее льда, не видели они…
За кровь бурят река сдавала сдачи
Порогами подводной западни!
Но по тебе ль, ангарское приволье,
Моя взошла таежная тоска.
И кто меня напевами неволит
Твои леса любимые ласкать?
Михаил Скуратов
Анатолий Дьяконов
Андрюшка Сатана
Повесть
I
Не леса там были, а жуть одна. Скачала — низкорослые перелески на которых зайчиха-мать зорко сторожила своих пугливо играющих детенышей, да дятлы тукали носами по буроватой коре сосняка. Потом дорога упиралась в стену деревьев. Потом ползли неведомыми извивами змеи-тропинки, по которым хитрюга-лисица пробегала напиться к ручью. А потом ни проезда, ни прохода, ни пролазу. Даже ветер мог только шнырять среди верхушек угрюмых сосен, а в глубь их попадали лишь свежие дождевые струи в летнюю грозу иль мелкие плясуньи-снежинки, когда метелица ходуном ходила по полям и нагорьям.
В лесах второй год скрывалась от чекистов банда Свистунова, изредка внезапным налетом пугавшая соседний завод, деревни и села.
К концу зимы 1922 года житье свистуновской банды стало плохим. Мужики не несут, как бывало, харчей. В деревня опасно. Смотрят исподлобья и сквозь зубы цедят.
— Вот еще назолы завелись! Покормили на свою шею, а они брюхо и распустили.
Иной раз и в избу не пускали.
— У нас миленький, свекор аль невестка в тифу мается.
А чего там мается? Уйдет посланец, из-за угла посмотрит — свекор в навозе ковыряется, а невестка с подойником в сарай бежит.
Никто почти не идет к Свистунову. Больше от него бегают, к себе, в кривые избенки, в которых неожиданно как-то вместо дымных лучин желтыми глазами засветилось электричество, — осенью провели от завода.
Плохо стало свистуновской банде. Приходили в нее только бегуны: кто за самогон, кто от милиции скрывался, а кто ненароком по пьянке бабу хватил топором в затылок.