Ветер раздувал желтое вечернее пламя.
— Я вас очень прошу, — сказал я еще раз Лирику, — оставайтесь сегодня с нами… Я уезжаю на-днях. Хотелось бы поговорить… Кроме того, посмотрите, какая погода.
— Пустяки! — засмеялся он в ответ. — Я вас очень люблю, но думаю, что вы никуда не уедете — во-первых. Во-вторых — мне нужно видеть Жан-Суа. Мы караулим сегодня в последний раз.
— Как хотите, но я все-таки вас очень прошу…
— Нет, нет!
Он схватил меня за плечи, обнял. От его свеже-выбритых щек пахло одеколоном.
— До свиданья! — сказал он. — Помните, как у Тютчева:
Он читал свободно и звучно, вдыхая стихи, как воздух, глаза его блестели.
— Вот стихи! — восклицал он. — Это поэт! А дальше, дальше…
Он схватился за голову, быстро сбежал с лестницы.
— До свиданья! — кричал он на ходу. — Все это ерунда, а вот у меня опять зарезали книгу…
Он крикнул что-то еще и возбужденно легко побежал по дорожке. Ветер трепал его пушистую голову, ровно подстриженную кружком над гордой юношеской шеей.
Когда я вернулся в комнату, Поджигатель добродушно беседовал с Винсеком и советовал ему поступить на технические курсы. Секретарь угрюмо молчал и глядел исподлобья. Завтра в двенадцать часов он уезжает и прощается с нами — быть может, навсегда. Я собрал бумаги и книги, надел старую охотничью куртку.
— Вы что, уходите? — спросил меня Поджигатель. — Я было хотел поговорить с вами по душам…
Он смотрел, ласково улыбаясь, совсем как в старое время. Его клетчатые портянки лежали в неприкосновенности на полу. Маленькое тщедушное тело, завернутое по пояс в суконное одеяло, выглядело трогательным.
— Я хотел было отправиться к морю… Но я с удовольствием останусь.
Мне, собственно, давно хотелось рассказать ему кое-какие вещи.
— Нет, нет! — сказал он приветливо. — Идите. Это мы еще успеем. Я просто прихворнул и немного раскис. А сейчас мы побеседуем с товарищем…
Он решительно просил меня посмотреть шторм на море.
Давно стоял свежий росистый вечер. Тучи снова наползали на горы. На клумбах у старого цементного фонтана, разбитые и ошеломленные водой, шевелились, поднимая стебли, заглохшие летние цветы. Табак уже отцвел. Под сырой зеленой скамейкой светлой тенью белела сухая полоса песку. Уже не осталось совсем летних дождевых запахов. Я сидел под нашим окном, смутные звуки голоса Поджигателя доносило сверху. Дым папиросы мешался с ветром, шипели деревья, сквозь листву мерцала серая рябь тусклой озерной воды. Дом словно вымер. За окнами, закрытыми наглухо, тьма чернела водяными потемками, лишь одно окно нашей коммуны звучало распахнутой жизнью… Я как будто ослышался. Шипели деревья, возникали и смолкали голоса, в налетающих порывах упругого беспокойного шума мне почудились глухие рыдающие всхлипыванья… Не может быть! Ветер расплескивал шум, звуки набегали и откатывались движеньем прибоя, на их гребешках отчетливо нырял и покачивался голос Поджигателя. Кто-то глухо рыдал — так, как рыдают мужчины, с редким, почти собачьим лаем, не отирая слез и не закрывая лица…
Да, да, это — Винсек.
Я вскочил, бросился к лестнице… Наверху захлопнулось со звоном окно, и все смолкло. У двери с натеками водяных полос, сбегавших свежей малярной краской, на меня налетели голоса, шум, мгновенный распах лестницы. Сестра художника едва не сшибла меня с ног. Живописец, в пальто и кепке, ловил ее за плечи, что-то громко и возбужденно говорил и так и остался передо мной со сведенным, полуоткрытым ртом, собранным в морщины старческого бритого детства.
Лицо девушки, с решительными потемневшими глазами, бледное от пудры, на секунду отшатнулось назад.
— Вот! — быстро сказала она, хватая отвороты моей куртки рукой, затянутой в тугую перчатку. — Отлично! Я только вас и ждала. Он мне решительно надоел своим ворчаньем!
Она была в светлом пальто, белой шапочке, на ее лбу между тонкими серпами бровей топорщилась нетерпеливая морщинка.
— Идемте, идемте! — стремительно тащила она меня вниз. — Вы меня проводите до озера. Я буду купаться. Слышишь? — обернулась она к брату, настойчиво подталкивая меня по дорожке. — Пожалуйста не ворчи! Я буду ночевать у Наташи.