Фосс, человек умный, относился к Руди, как к беззаботному, веселящемуся щенку. Он мрачно курил его сигары, поедал оплачиваемые им ужины и приэтом равнодушно и бесповоротно, раз навсегда, презирал его узкий лоб дегенерата, его внешность выхоленного и изнеженного барчонка.
Конюх Герт когда-то был блестящим наездником. Падение с лошади сделало его калекой. Это был конец, бесславный и унизительный. Теперь он работал простым конюхом или, как говорили в цирке, «перестал быть человеком». Он сдержанно ненавидел Руди, не заботясь о том, чтобы эта ненависть не бросалась в глаза. После какой-то товарищеской попойки Руди, необычайно благодушный, сунул конюху «на чай». Герт, не вынимая рук из карманов, презрительно сказал:
— Я не кормлюсь подачками.
Руди, как обжегся, отскочил. Утром он по телефону нажаловался Раупаху, который пришел в ужас и трогательно просил Руди не беспокоиться. В подтверждение своих слов Раупах отправился в конюшни, выпятил живот, безнадежно скривился и сказал своим влажным басом:
— У меня цирк, любезнейший, а не богадельня. Если не хотите служить, в два счета убирайтесь к чорту!
Герт вышел из сумрака теплого стойла. Рукава у него были засучены, рубашка раскрыта на смуглой груди. Слегка ковыляя, он подошел к хозяину и уставился на него своим единственным глазом.
— Вы забываетесь, Герт! — задыхался Раупах. — Вы работаете простым конюхом, ну и должны знать свое место. Слышите?
Единственный глаз Грета наливался кровью.
— Хорошо. Я — конюх. А ты кто?
Раупах, думая, что ослышался, вытащил сигару изо рта.
— Да, да! Кто ты? — наступал Герт. — Теперь я конюх. Я был честным наездником. А ты? Кем ты был? Лакеем в гостинице, потом — любовником фрау Пих, владелицы ресторана-кабарэ, потом — хозяином публичного дома…
— Убирайся вон! — багровея, заорал Раупах.
С ним едва не случился удар. В тот же день Герт получил расчет. Выходя из конторы, он столкнулся с Гретой. Девушка протянула ему руку, которую он пожал с благодарной нежностью: в цирке никто не подавал ему руки.
— Я слышала вы уходите, Герт?
— То есть меня выгнал Раупах, — поправил конюх. Лицо его было землисто-серым, сжатые губы чуть вздрагивали. Он притворно засмеялся.
Позади них, за портьерой двери, подслушивала Матильда Раупах, затаив дыханье, у ней даже ушки разгорелись от любопытства.
— Скажите, Герт, вы имеете что-нибудь в виду, — заторопилась Грета, краснея. — Я хочу сказать, рассчитываете ли вы скоро получить работу?
Конюх перестал улыбаться.
— Рассчитываю ли? О, я рассчитываю. Но получу ли — это вопрос другой. Знаете я ведь не тот, что был раньше. К тому же — калека.
Грета, краснея, открыла сумочку. Но конюх задержал ее руку.
— Нет, этого не надо, — сказал он твердо. — Ни от вас, ни от кого другого. И знаете что, позвольте вам на прощанье дать один дружеский совет…
— Что такое? — спросила Грета глухо.
— Постарайтесь не иметь дела с Глэзером. Я говорю от души, я вам добра желаю…
Грета смутилась еще больше. Совет конюха опоздал на два месяца. Как-то вечером Руди заехал за Гретой на автомобиле. Сначала она отказывалась, потом поддалась маленькому искушению, — так хорош был автомобиль, мощный, красивый, умный, похожий на какого-то милого ручного зверя, так хрустально свеж был воздух за городом, под липами старого шоссе. Руди привез ее домой и, провожая, поднимаясь по лестнице, вдруг отогнул ей голову назад, целуя так нагло и властно, что у Греты дыханье захватило. Она хотела закрыть дверь комнаты, но Руди ворвался следом. Она твердила: «Нет, нет!» В отчаяньи она схватила большую коробку с пудрой и бросила ему в грудь. Исказившееся, точно распухшее лицо Руди стало белым, как через облако. Он выругался, стиснув зубы. Расставя руки, он шел слепо. Тогда Грета рванула шнур, лампа погасла, стало темно, только свет уличных фонарей, слабый и мутнозеленый, западал в окна. Грете казалось, что Руди, как зверь, не идет, а подползает к ней по ковру, с сумасшедшим ужасом она думала, что он сейчас схватит ее за ноги. И, нащупав на столике восковые спички, к которым уже давно приковался ее обезумевший взгляд, она выхватила одну и поднесла к тюлевой занавеси кровати. Извилистый горячий ручеек весело и проворно побежал кверху и с треском охватил весь тюль, ажурный, золотой, прозрачный, как стекло, на фоне дымящейся постели. Вбежали люди. Кое-как потушили огонь. В суматохе Руди благополучно исчез, наскоро уничтожив следы пудры, запятнавшей его костюм и волосы.