— Я подумаю, — отвечал он коротко.
— Если ты доведешь мое учение до конца, — продолжал я, — то ты не будешь у меня в долгу. Конец же не так уж далек, так как я не стремлюсь к неосуществимым целям.
На это я не получил ответа и предоставил Луиджи обдумать его.
Однако столь удачное начало могло быть испорчено, так как вскоре же в дом вошла Наталина. Я не уходил, чтобы не оставлять их наедине. Надлежало встретить опасность лицом к лицу.
Лишь только Наталина поняла, что Луиджи очнулся, она впала в сильнейшее волнение. Даже тогда, когда она впервые присутствовала при его перевязке и увидела его обезображенное, распухшее, разбитое лицо, она была тверже, чем сейчас. Я смотрел на ее обезумевшие глаза — они были полны смертельной муки и ярости. Я наблюдал ее короткие осторожные движения, с которыми она гладила волосы и руки Луиджи, слушал ее тихую, прерывающуюся речь, в которой она называла Луиджи самыми ласковыми именами, и был готов каждое мгновенье к тому, чтобы услышать, как она выдаст меня.
— Caro mio, — говорила она, — не волнуйся, не отчаивайся… Ты увидишь, что несчастье не так велико… Нет, я не то говорю… Но ты ведь любишь меня немного, и ты увидишь, как мы теперь заживем… Теперь-то никто и ничто меня не остановит и не заставит откладывать свадьбы. Нет, ты не останешься без света: я буду собирать его для тебя отовсюду — с полей, с виноградников — и приносить к тебе как сумею в ласке и в любви, какой еще никогда не бывало и ни у кого не будет… Я постараюсь быть для тебя всем, заменить тебе все. Но если тебе этого будет мало, то ты сможешь понемногу привыкнуть к работе на ощупь. И пока я буду возиться с маленькими Руджери, ты попрежнему будешь делать скрипки, и они будут петь в Риме и в Вене, в Париже и Венеции… Я знаю, отец мне отдаст половину виноградников, он не так суров, как кажется, и твое несчастье поразило его в самое сердце… Ведь ты же любишь мои глаза, ты мне всегда говорил об этом, целуя… Так сделай же их своими на всю жизнь…
Да, если бы Луиджи посмотрел на меня ее глазами, то никакой надежды ни оставалось бы. Я видел, что она готова была меня растерзать, и если еще сдерживалась, то лишь оберегая покой Луиджи, который безмолвно сжимал ее руку.
Но мне наконец надоело слушать весь этот вздор, причитания и милования. Я прервал ее, сказавши:
— Трудненько ему будет теперь измерять толщины и резать шейку…
— Убийца! — завопила она вдруг так неистово, что я отшатнулся в невольном испуге. — Иуда, проклятый гад…
Она, видимо, потеряла голову.
— Что ты, Наталина, — остановил ее Луиджи слабым голосом, с каким-то удивительным выражением, — ты ошибаешься… Он предан мне и добр. Ты увидишь, как он будет ухаживать за мной.
Но она припала к нему, как бы защищая его от меня своим телом, глядя с невыразимым страхом, ненавистью и растерянностью.
— За что ты меня проклинаешь? — проговорил я, но не получил ответа.
Мы долго пробыли так все трое неподвижно, пока наконец Луиджи не пошевельнулся нетерпеливо, сказав:
— Я хочу спать. Дайте мне покой…
Спал ли он или нет, я не знаю. Но мы вышли потихоньку, оставив его одного. Наталина бросила мне на прощанье взгляд, полный угрозы.
Так прошло несколько дней, когда я мог ожидать, что Наталина вот-вот прервет молчание и оклевещет меня в глазах Луиджи, к которому мало-по-малу возвращалось здоровье настолько, что он шутил с заходившими к нему приятелями и с продолжавшим посещать его лекарем. Но я стал понимать, что когда-нибудь сумеет же Наталина остаться с глазу на глаз и выложит ему все, что у нее на душе. Кроме того, равнодушие Луиджи к обстоятельствам, сопровождавшим его несчастье, сбивало меня с толку. Даже к посещению офицера, которому было поручено расследование этого дела, он отнесся безучастно. Офицер этот, под натиском новых приятелей Луиджи, стоявших теперь у власти, арестовал целую дюжину бродяг и предлагал повесить двоих на выбор. Но Луиджи, видя в этом насмешку над правосудием, просил оставить бродяг в покое и прекратить поиски, так как злоумышленников он и раньше не видел в лицо и теперь все равно опознать бы не мог. Когда же офицер потребовал опознания от меня, Луиджи спросил с тем странным выражением, которое он теперь по временам усваивал себе:
— Мартино, ты сможешь опознать?
— Я не уверен, — начал я, — но, если мне покажут всех…
— Нет, — прервал меня тогда Луиджи, обращаясь к офицеру, — Мартино был тогда в сильном страхе, — вряд ли будет разумно привлекать его к этому. Вы можете впасть в непоправимую ошибку.