Вот стал в тени. Пристал к бородачу
Рябой мальчишка (в клетке — канарейка);
Цырюльник выбежал, но по плечу
Точильщика торопит белошвейка.
Ах, много дел сегодня старику!
Лишь сядет солнце, — что ему до гулких
И шумных улиц, — ближе бы к чайку.
Шуршит станок, и ножичек на нем
Скользит, звенит, что даже ярким днем
Так скупо счастье в пыльном переулке.
Амир Саргиджан
Шашлык
Над жаровней, узкою, как шрам,
Хлопает и бьется гибкий веер.
Жар пылает, обжигая мясо.
Душный запах в лавочке синеет.
Аромат бухарского барашка.
Сам Хафиз — шашлычник, гастроном —
Круглою ноздрею обоняет.
Черный нос над бородой загнулся,
И за носом, будто два крыла,
Длинноперые глаза трепещут:
То их смрад сощурит, то блаженство.
О Хафиз, учитель дорогой!
Я тебе усердно подражаю, —
Разрезаю сердце на куски,
Протыкаю их железным стержнем
И, пунцовым уксусом облив,
Мягкие, неровные края
Опаляю над прозрачным жаром.
И едва, вскипев, проступит сок,
Золотой цепочкою свисая,
Чуть под соком выглянет загар,
Затаив румянец сыроватый,
Я снимаю вертела свои.
Брызнув солью и припудрив перцем,
Капнув белой горечью лимона,
Я шашлык в харчевне подаю,
Где приезжие, пережидая зной,
Силятся куски, разъединить,
Спаянные жаром и железом.
Торопливо десна обжигают
Маленьким дымящимся комком,
Душат языком его и мочат,
Чтоб остыл, обильною слюною
И проглатывают, не пережевав.
С ненавистью первый проклиная,
Следующий тянут, торопясь.
Город
Душа моя словно город.
Там площади и мечети
И переулки кривые,
И молчаливые кладбища.
Там скачут быстрые всадники,
Проходят тихие нищие,
И блещут шелком и золотом
Базары и продавцы.
Мечты мои — быстрые всадники,
Печали — тихие нищие,
Любовь моя — шелком и золотом
Кипящий, веселый базар.
Базар посредине города
Раскинулся шелком и золотом,
И много к базару путей ведет
По перепутанным улицам.
А на пустынных, заброшенных
И молчаливых кладбищах
Много надежд похоронено,
Много еще схороню.
Я часто блуждаю по городу.
Но, прежде чем в город войти,
Иду молчаливым заброшенным кладбищем,
Потому что печальные кладбища
Окружают все города.
Ник. Тарусский
Бабушка
Ты стареешь рублевской иконой,
Край серебряных яблонь и снега,
Край старушек и низких балконов,
Теплых домиков и почтальонов,
Разъезжающих в тряских телегах.
Там, в просторе уездного дома —
Никого. Только бабушка бродит.
Так же выстланы сени соломой,
Тот же липовый запах знакомый,
Так же бабушка к утрене ходит.
С черным зонтиком — даже в погоду.
Зонтик. Тальма. Стеклярус наколки.
Хоть за семьдесят, — крепкого роду:
Только суше, темней год от году,
Только пальцы не держат иголки.
Мир — старушкам! Мы с гордым презреньем
Не глядим на старинные вещи.
В наши годы других поколений,
В наши годы борьбы и сомнений
Жадны мы до любви человечьей.
1929 г.
Л. В
Что на свете выше
Светлых чердаков?
Мы живем не по плану. Не так,
Как хотелось. Мы гибнем в ошибках…
Я такой же глупец и чудак:
Мне попрежнему дорог чердак
И твоя молодая улыбка.
Ты все так же легка и светла,
И полна откровений мгновенных.
Я не знаю, как ты пронесла
Столько света и столько тепла
Сквозь сумятицу лет незабвенных.
Ищешь ты человека в любом,
Как и прежде, забыв про обличье.
Как тогда, баррикадным огнем
Не смущаясь, за каждым углом
Ты забытых и раненых ищешь.