— А если б нас бросили?
— Что ж, и мы бы отстали. На все Божья воля.
У Кузьмича вдруг закружилась голова. Во рту стало сухо, и что то горячее забилось в горле и под ключицей. Показалось, что он сейчас упадет среди высохшей степи, и его бросят, как бросили Плетневых.
Бросят и будут говорить: «Божья воля»…
Будто спасаясь от чего то, он подошел к самому возу и положил руку на наклеску. На возу Лизка, возле бежит Полкан… Неужели выдадут?
Весь бок у него и вся кожа на спине горели и саднили. В ушах стоял звон.
— Я болен. Сейчас упаду, — подумал он. — Бросят меня…
Солнце уже зацепило за край земли, и все впереди загорелось кровавым светом. На лице Лизки мелькнула синева — будто мертвое стало лицо. Кузьмич отвернулся, но синева и в лице Луки… Он стал глядеть вдаль, чуть повыше земли. И в позолоченном небе вдруг показалась Белая Дева. Она тихонько двигалась стороной, словно не хотела перегонять обоз, и с улыбкой смотрела на Кузьмича. Ее руки были беспомощно опущены. Правая туманилась. Складки белого платья едва намечались.
— Опять? — испуганно подумал о ней Кузьмич. — Опять? Не бред ли это?
Ночью у него в самом деле был бред. Обоз стоял на пригорке, возле деревни. Откуда то тянуло прохладой. Кузьмич лежал под возом, укрытый чапанами и ватолой. Его знобило. Зубы отбивали дробь. В глазах мелькали искры и метались зеленые полосы. Знойные вихри носились по спине: схватит нестерпимый холод, пронесется от пяток к затылку. «Укрыться бы!» Но миг — и жар. Горит все тело. Горит гортань. «Пить! Пить Пить!»
Он просит, молит, настойчиво молит, а голоса нет, лишь шевелятся пересохшие губы. Но кто то угадывает его мысль: под чапаны лезут руки, шарят, прикладывают железную кружку к горячим губам.
— Мама.
Хорошо. Да, это мама. Вот она приложит сейчас руки ко лбу, пожалеет.
Но что ж она медлит?… Скорее же приложи. Дай почувствовать твое родное тепло. Нет, нет, нет, нет… И вспомнил: окно открыто в сад, зеленые липы стоят стеной, поет зяблик. И в комнате поют уныло. Пахнет ладаном. На столе синий гроб, укутанный белой тюлью, — чуть пробивается синева сквозь тюль… Там мама. «Вечный покой подаждь, Господи.» У окна гимназист в серой курточке, подпоясанный ремнем, большелобый… Гриша.
Чьи то руки трогают лоб. Руки шершавые и горячие.
— Пить! Пить!..
— Захворал что ли ты?
— Захворал, мама.
— Эва, я не мама. Аль не узнаешь?
— Узнал, мама. Дай воды.
— Ну, замолол. Вот вода. Голову то подними.
Вода льется за ворот, бежит по груди, по бокам, дрожью отзывается по всему телу.
— Еще?
— Не надо, мама.
— Да ты что? Вправду чтоль не узнаешь?
— Надо узнать, надо, — ясно подумал Кузьмич и сдвинул горячими руками чапан.
Пахнет пылью, холодеющей землей и дегтем… Кто то жаркий сидит рядом, — не разберешь в темноте.
Лошадь жует.
— Лиза?
— Знамо я, а то кто же?
Ах, вот кто, Лиза. И вспомнил все: Вязовку, Лизу, Луку, пылающее лицо зверя на небе, молебны в поле… «Три года будете камни глодать.»
— Лиза, ты помнишь?..
— Чево?
— Как ты и все плакали, когда уезжали из Вязовки.
— Заплачешь. А ты спи-ка.
Как душно. Уйти бы отсюда, чтобы не пахло дегтем и пылью. Холодно. Нет, не надо шевелиться. Вот Она, Белая Дева. Голова в небе, руки опущены, вдали с горизонтом сливается платье.
— Лиза.
— Чево тебе?
— Я пошел с мужиками потому, что люблю тебя. Ты меня не бросишь в поле, как Плетневых?
— Молчи, молчи, тятя услышит.
Белая Дева смотрит холодно. Кружится все кругом.
— Эй, вставайте! Ехать!
Куда ехать, когда здесь тепло? Не надо. Но чьи-то руки тянут.
— Вставай, Кузьмич.
— Не надо. Полежать бы…
— Тятя, Кузьмич то захворал.
Кто говорит? Что за ложь? Разве я захворал?
И поднялся, судорожно цепляясь за воз.
Хотел подняться на ноги, но кто то ударил по голове. Что такое? Ах, это телега. Надо вылезть. И полез. У, как холодно.
— Захворал? Аль правда?
— Нет не захворал, так что то. Наступило на меня солнышко огненной ногой…
— Э, ты все причужаешь. Запрягай-ка лошадей то. Счас поедем.
Холодно. Зубы бьют дробь.
Лука стоит в стороне и широко крестится на белую ленту, что висит на востоке. Кузьмич подумал о нем.
— Чудак, сейчас оттуда взойдет зверь. Кому молится?..
— Запрягай! Живея!
Лизка ведет лошадей, ловко возится около них.
— Кузьмич, давай дугу.
— Дуга? Что такое? Ах, да. Вот она.