Оглянулся — Белой Девы нет. Небо большое, а земля маленькая. Словно островок в море света. На островке темные фигуры-люди… Шевелятся.
— Говорил тебе, не купайся круг полден, бес затреплет.
— Это лихоманка его, тятя, а не бес.
— Трогай!..
— Ты бы лег, Кузьмич, на воз, ежели нездоровится…
— Я лягу. Мне что то в самом деле нездоровится…
Днем, когда обоз стоял, к больному Кузьмичу пришли баба с мальчиком на руках.
Мальчик с беленькими волосиками. Худенький. В серой запыленной рубашечке. Кузьмич не мог вспомнить, чей он. Так туманилась голова. А Лука стыдливо погладил мальчику волосики заскорузлой рукой:
— Внучек, внучек, внучек.
Ах, это Потапов сынишка, должно быть. Вот и сам Потап, лохматый, «Мохор». Да, да, тот самый мальчик, его Васькой зовут. Он просил как то вечером, на стану, в те первые дни, когда только что выехали из Вязовки:
— Мама, дай молочка.
А мать:
— Подожди, не подоили бычка.
Тогда нехотя все засмеялись. Васька помолчал, подумал и сказал:
— Дои скорее.
— Сейчас, сынок, сейчас….
— Что же теперь с ним?
— Бог ее знает, с пищи штоль? Ну, только прямо кровью исходит. Ослабел, аж на ножках не стоит….
Мать угрюмо посмотрела на Кузьмича.
— Как быть?
— Вот и еще идет смерть, — подумал Кузьмич.
— Какими средствами такую болесть лечат? Тебе, чать, по книгам то известно, — забубнил Потап.
— Отвар черничный надо давать.
— Отвар? — Та-ак…
Мать сердито поджала губы. Мальчик заплакал — тихонько, жалобно, и в этом тихом, детском плаче было так много скорби.
Кузьмич молчал. Лука и Потап ждали, что он еще скажет. В стороне свирепо ругались. Лука вздохнул и промолвил:
— Божья воля.
И отвернулся. Потап постучал кнутовищем по своему сапогу.
— Значит, нельзя помочь?… Ну, Татьяна, пойдем.
И пошли оба к своему возу — она немного впереди, глыбастая, согнувшаяся, несла мальчика, покачивая. Потап за ней. Мальчик плакал.
Кузьмич поглядел вправо, вдаль. Там по полям шла Белая Дева. Ее голова была в небе, беспомощно опущенные руки прятались в складках одежд…
И опять озноб, и бред, и жажда, и раздражающий скрип телег, и пыль.
— Эй, вставай!..
— Неужели утро? — испугался Кузьмич. — Когда же была ночь?
Кто то бормотал над самым ухом:
— Кузьмич, встань-ка, браток, помочь Потапу надо. Помоги, пока мы с Лизкой запрягаем, помоги.
В неверном свете стоял перед Кузьмичем на коленях Лука, теребил его за руку и звал настойчиво:
— Встань же, помоги.
— Кому помочь?
— Потапу. Надо схоронить Васеньку то. Поскорей. Счас поедем, а он еще не управился. Возьми лопату, вырой яму, пока они его обряжают.
— Умер разве?
— Умер. Только вот изошел. Всю то ноченьку промаялся, лебедик.
Лука вдруг оперся рукой о землю и поднялся. И отвернулся, качая головой.
Кузьмич вылез из под воза. Да, уже утро.
— Вста-ва-ай!..
Лизка подает лопату.
— Иди, вон они…
И указала в сторону, вдоль дороги…
По одной стороне рыдвана стояли две лошади — понуро опустив голову, а по другую на земле на разостланной ватоле, лежал мальчик с беленькими волосиками, в серой запыленной рубашечке, худенький. Глаза уже были закрыты, и длинные ресницы бросали тень на щеки. Губы посинели. Баба стояла на коленях возле, выла и кланялась в землю раз за разом, касаясь лбом как раз возле, где лежали его маленькие босые ножки. Потап топтался тут же, не зная, что делать… А крик все звал:
— Вста-ва-ай!.. Запрягай!..
— Что ж убиваться то? Против Божьей воли не пойдешь, — сказал чей то голос сзади.
Кузьмич оглянулся. Это Лука — суровый, кудлатый, старый гриб.
— Похоронить надо. Иди, Кузьмич, рой могилку вон у бугорка то. А ты, Татьяна, обряжай его скорее. Счас ехать надо…
Кузьмич пошел в сторону к бугорку. Какая пыльная, какая сухая земля. Лопата еле идет. А ведь здесь пахали. Под нижним слоем, охладевшим за ночь, земля была горяча, и из ямы потянуло теплом.
— Живея поворачивайся-а! — командовал кто то.
Кому? Неизвестно. Но Кузьмич торопился. Нельзя отстать! От обоза отделились двое — идут сюда: Потап с Татьяной, а в руках большой сверток, завернутый в чистую холстину. Татьяна все причитает.
— Сыночек ты мой, родненький.
Положила возле, развернула с одной стороны — там мертвая голова с закрытыми глазами и белыми волосиками. Она опять стала на колени, заплакала, запричитала. Кузьмич торопился. Яма была теперь по пояс.
— Живея-а!.. — кричали из обоза.