Напрягая закипающий мозг, Генька, вспоминая свой всеспасительный БСЭС и догадываясь о смысле приставки, ставит вопрос ребром:
– Монотеист – это однобожник, что ль?
– Именно, – отвечает уставший дед. – Спи, б\дь…
«Я помню тот Ванинский порт… И гул пароходов угрюмых». Спи…
…
И когда тебе, мужик, станет совсем худо-поперек, зануди, замычи, запой себе-в-себе-прó-себя «Невечернюю». Спасет.
…
Спасибо, дед.
Спасало.
Спасает.
Бог даст, еще спасет.
…
Ай, да вы поденьте,
Вы поденьте, манге ей, братцы,
Ай, братцы, ай, да тройку,
тройку, манге, серопегих,
Тройку, манге, серопегих,
Серопегих, серопегих, манге, лошадей!
Ай, да невечерняя…
Дмитрий БАК
Поэты русские
«такие строчки-зарисовочки…»
Трамвай, как детский мяч прекрасный,
Зелено-синий, желто-красный…
такие строчки-зарисовочки
и рифмы на местах, как стража, –
стихов советское узорочье,
простая выставка-пропажа:
искусство тёртое, не мёртвое,
полуживое, а порою –
надрывное и козьей мордою
об стол за ропот похоронный
и за отсутствие тревожного
броска в космические дали;
под насыпью, во рву стреноженном,
я узнаю твои скрижали,
поэт, предлогами натруженный
и междометиями полный,
твои рылеевы-бестужевы,
милорды-блюхеры, как волны
на сонный брег летели вынести
обломки запоздалых трелей
и жёлто-синих дней без примеси;
в зелёных плакали и пели
красивые младые слуцкие
и левитанские, как ветер:
стоят в строю поэты русские
навытяжку, одни на свете
* * *
ну, отвечу в склад и в лад:
пусть вокруг подземный ад,
пусть, верней, надмирный рай –
иглы гулкие сбирай!
эма-мандель, штамм житья –
бостон-сковское дитя:
где ты, где ты, соловей,
соло, полное кровей,
смешанных в один редут –
опоздавших подождут
спутанные небеса:
облака, луга, леса;
до тебя, как до луны:
пятна тёмные видны
с оборотной стороны,
сны известием пьяны;
молча встретим новый свет,
преступивши, где нас нет;
новый горний наш полёт
не задушит, не умрёт
«помнишь, как у замнаркома…»
Летних сумерек истома
У рояля на крыле.
На квартире замнаркома
Вечеринка в полумгле.
помнишь, как у замнаркома,
что у Межирова, не
возвратился ночью к дому,
где в последнем светлом сне
взором белым – брат на брата
и сестра к сестренке в бе –
лой и выглаженной кратно
блузке – льнули, но припев
аты-баты выпал в темя,
выпаленный с полуглаз:
так слова тогда летели,
Совинформбюро – не ТАСС;
словно будет вдоволь хлеба
и за океан ничуть
не повеет солью с неба
льда хоть каплю зачерпнуть
«Нельзя беречься, говорит Давид…»
Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Нельзя беречься, говорит Давид
(Самойлов) – Голиафу, накануне
нокаута, когда он, боевит,
и умертвит его, и переплюнет
размахом сердца; вылетит пращой –
прощён и брошен, обезглавлен этот,
покинутый в несчастье и ещё
пустой отвагой посрамлённый метод
прощения, прощания; и пусть
бледнеет день и кажется, что верный,
неровный путь был выбран – прочь от муз, –
кислотный ужас или амфотерный;
беречься от покинутых в крови
загугленных и брошенных событий…
но всё равно – ту би ор нот ту би –
один, два, три, четвёртому не быти.