Смешки, тихие и ядовитые, пронеслись по аудитории. Джи-хун сел, чувствуя, как кровь прилила к лицу. Это было унижение. Публичное, холодное и расчетливое. И он ничего не мог с этим поделать. Он снова оказался в ловушке. Он стерпел. Сцепил зубы так, что заходили желваки, и уставился в свою тетрадь, делая вид, что записывает что-то важное. Он не смотрел по сторонам, но чувствовал на себе взгляды — смесь жалости, злорадства и любопытства. Горячая волна стыда медленно отступала, оставляя после себя холодный, тяжелый осадок. Он понял. Это только начало. Профессор Ан ясно дал понять, что война объявлена, и полем боя станет весь университет. Следующая пара была по экономике. Ее вел профессор Ли, пожилой, суетливый мужчина, который обычно не обращал на студентов никакого внимания, тараторя свою лекцию и глядя поверх их голов. Джи-хун надеялся затеряться, стать частью серой массы, как и раньше. Но, видимо, новость о его «неповиновении» распространялась по преподавательскому составу быстрее, чем он думал. Профессор Ли, объясняя тему рыночных циклов, вдруг остановился и, поправив очки, посмотрел в их сторону. — Так-так, давайте немного сменим темп. А то я вижу, некоторые у нас совсем заскучали, — его взгляд нашел Джи-хуна в толпе. — Вот вы, молодой человек. Ким Джи-хун, верно?
Джи-хун медленно поднялся. Снова. Сердце заколотилось в предчувствии неизбежного.
— Объясните-ка нам, как кейнсианская модель противодействует рецессии в условиях стагфляции. И, пожалуйста, своими словами, без заученных фраз из учебника. Мы же все тут практики, не так ли?
Вопрос был еще сложнее, чем у декана. Он требовал не просто знаний, а способности рассуждать, сравнивать, анализировать. Джи-хун читал об этом. Он даже понимал суть. Но сейчас, под прицелом десятков глаз, его мозг снова дал сбой. Он открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Все мысли, все термины, все, что он пытался выучить бессонными ночами, испарилось. Профессор Ли подождал ровно десять секунд. — М-да, — протянул он с театральным разочарованием. — Еще один «практик». Похоже, некоторые студенты считают, что могут присутствовать здесь только физически. Увы, молодой человек, диплом выдают за знания в голове, а не за мышцы, которыми вы так умело пользуетесь в столовой. Садитесь. Не будем больше тратить время на пустые места. Снова смешки. На этот раз громче, увереннее. Толпа почувствовала кровь. Джи-хун опустился на свое место. Это было уже не просто унижение. Это была показательная порка. Система работала слаженно, как хорошо отлаженный механизм. И этот механизм был нацелен на то, чтобы его сломать. Горечь и обида уже не сжимали грудь, а разливались по венам, как яд. Но он стерпел. Снова. Он превратился в камень, в статую, которая просто сидела и слушала, как ее публично клеймят позором. Он уже не пытался ничего вспомнить, не пытался отвечать. Он просто ждал, когда это закончится. Следующая пара — история мировых финансов. Молодая преподавательница, госпожа Пак, которая всегда казалась милой и отзывчивой, сегодня тоже не обошла его вниманием. Вопрос был другим, тема — другой, но сценарий повторился с безжалостной точностью. Снова вызов к доске. Снова вопрос, требующий развернутого ответа. Снова его молчание. И снова едкий комментарий, который был услышан всей аудиторией. На этот раз смеялись уже в открытую. Это стало развлечением дня: «утопи студента-бедняка». Джи-хун уже не чувствовал стыда. Он чувствовал, как внутри него выгорает что-то важное. Вера в справедливость. Надежда на то, что усердие и честность что-то значат. Он сидел до конца последней пары, как на иголках, но его больше не трогали. Представление закончилось. Три показательные порки за один день. Сообщение было доставлено. Когда он вышел с кафедры, он чувствовал себя выжатым до последней капли. День, который начинался с проблеска надежды, превратился в один из худших в его жизни. Его загнали в угол. Они не просто хотели извинений. Они хотели его сломать, растоптать, доказать, что он — ничто. И у них это почти получилось.
После третьей лекции был длинный перерыв. Голова гудела от напряжения. Джи-хуну нужен был воздух. Ему нужно было место, где нет давящих стен и осуждающих взглядов. Он вспомнил про старую лестницу в конце коридора, которая вела на крышу. Дверь туда почти всегда была открыта. Подняться наверх, побыть одному, посмотреть на город с высоты — эта мысль казалась спасительной. Он поднимался по пустым бетонным пролетам, и с каждым шагом шум университета становился все тише. Почти добравшись до последнего этажа, он услышал голоса. Они доносились сверху, со площадки перед выходом на крышу. Один голос был ему до боли знаком — вкрадчивый, ровный тон профессора Ана. Второй… второй он узнал с замиранием сердца. Кан Ха-на. Джи-хун инстинктивно шагнул назад, в тень, прижавшись к холодной стене. Он не хотел быть замеченным. Он просто стоял и слушал.