— Ладно, юная художница, уже поздно, — сказал он наконец, потрепав ее по волосам. — Тебе нужно отдыхать.
Она послушно кивнула и легла, укрывшись одеялом. Джи-хун дождался, пока ее дыхание станет ровным, и только тогда лег на свой матрас.
И тут же реальность навалилась на него всем своим весом. Тишина больше не приносила покоя. Она давила, усиливая его собственные мысли, которые теперь метались в голове, как запертые в клетке звери.
Тридцать дней. Всего тридцать. Что я могу сделать за тридцать дней? Найти новую квартиру? С каким залогом? Деньги, которые я заработал сегодня, вчера… это капля в море. Я могу работать по 24 часа в сутки и все равно не соберу нужную сумму. Учеба… какой в ней смысл, если меня все равно выдавят оттуда? Честный труд… к чему он привел? К тому, что я стал мишенью для сынка богача и меня выкидывают на улицу? Бесполезно. Все бесполезно. Тупик.
Он уснул тяжелым, тревожным сном, и даже во сне перед его глазами продолжали плясать нули. Много нулей. Они складывались в невозможные суммы, то превращаясь в спасение, то в долговую яму. Сон не принес отдыха, он был лишь продолжением дневной лихорадки, мутным и беспокойным. Пронзительная трель будильника вырвала его из этого омута ровно в пять утра. Тот же звук, то же время, та же серая предрассветная дымка за окном. На мгновение Джи-хуну показалось, что вчерашнего дня не было вовсе. Что не было унижений в университете, разговора с деканом, ультиматума от хозяйки квартиры. Но потом он открыл глаза, и вся тяжесть вчерашнего дня обрушилась на него с новой силой. Это не был сон. Тридцать дней. Обратный отсчет уже пошел. Он лежал несколько секунд, глядя в потолок. Мысль о Пак Джэ-соне и его успехе уже не казалась спасительной идеей. Утром, на холодную голову, она ощущалась просто как еще одна насмешка судьбы. Далекая, нереальная сказка из того мира, куда ему вход был заказан. Нужно было вставать. Нужно было снова запускать этот отлаженный механизм выживания. Он поднялся, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить Су-джин, и побрел на кухню. Впереди был еще один точно такой же день. Стройка. Магазин. Доставки. И так по кругу. Кругу, который теперь сжимался все туже.
Утренняя рутина была спасением. Она не требовала мыслей, только выверенных, доведенных до автоматизма действий. Встать, умыться, поставить вариться рис, проверить лекарства сестры. Су-джин сегодня спала крепко, и Джи-хун, оставив ей на столе завтрак и записку, тихо выскользнул из квартиры. В университете его ждал тот же холодный, безразличный ад, что и вчера. Это стало новой нормой. На первой же паре его подняли с места. Он молчал. Преподаватель съязвил. По аудитории прокатился сдержанный смешок. На второй паре сценарий повторился. И на третьей тоже. Это был уже не спонтанный буллинг, а методичная, хорошо организованная травля. Машина, запущенная вчера, работала без сбоев. Кан Ха-на сидела на своем обычном месте. Она больше не бросала на него заинтересованных взглядов. Она вообще на него не смотрела, ее взгляд был демонстративно устремлен на профессора или в экран ноутбука. Но она и не смеялась. Когда ее подруги рядом начинали хихикать, она бросала на них короткий, ледяной взгляд, и они тут же замолкали. Это была ее молчаливая, бессильная форма протеста. А Чхве Ю-джин… он, казалось, потерял к происходящему всякий интерес. Он добился своего. Он больше не смотрел на Джи-хуна с ненавистью. Он вообще на него не смотрел. Он сидел, скучающе листая что-то в телефоне, или переговаривался с друзьями. Он был хозяином положения, который спустил своих цепных псов и теперь просто ждал результата, не марая рук. Его безразличие унижало сильнее любых оскорблений. Так прошел целый день. Монотонно, предсказуемо, унизительно. Когда Джи-хун выходил из здания университета, он не чувствовал уже ни острой обиды, ни ярости. Только глухую, апатичную усталость. Они победили. Он это признал. Теперь нужно было просто как-то пережить оставшиеся до выселения дни.