Декан нахмурился. — Ким Джи-хун, я не прошу вашего мнения. Я предлагаю вам единственно верный выход из ситуации. Вы пойдете и извинитесь.
Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Джи-хун смотрел на холеное, бесстрастное лицо профессора, на дорогие книги за его спиной, и чувствовал, как страх отступает, уступая место холодной, упрямой ярости.
— Нет, — сказал он тихо, но отчетливо. Декан удивленно моргнул. — Что, простите? — Я сказал «нет», — повторил Джи-хун, его голос окреп. — Я не буду этого делать. Тем более, перед таким уродом.
Маска благообразия слетела с лица профессора Ана в одно мгновение. Его щеки пошли красными пятнами, а спокойный голос превратился в ледяной, шипящий шепот, полный ярости. — Да как вы смеете? — он вскочил со своего кресла, опираясь костяшками пальцев на массивный стол. — В моем кабинете?! Мне угрожать?!
Джи-хун не угрожал. Он просто отказался подчиняться. Но в мире профессора Ана это было одно и то же.
— Вон отсюда! — рявкнул он, указывая пальцем на дверь. — Немедленно! И запомните, Ким Джи-хун, вы сами настояли на своем. Сами выбрали этот путь. Не жалуйтесь потом на последствия. Уверяю вас, они вам не понравятся.
Джи-хун не стал дожидаться второго приглашения. Он молча развернулся и вышел, закрыв за собой тяжелую дверь. Адреналин еще стучал в ушах, но сквозь него уже просачивалась горечь. Горечь и обида. Он был прав. Он знал, что прав. Но в этом кабинете, в этом мире, его правота не стоила и ломаного вона. Он ехал в автобусе на стройку, глядя в грязное окно на проплывающие мимо кварталы Тэсина. Мир за стеклом жил своей жизнью: спешили клерки, смеялись студентки, сияли витрины. А в его собственной вселенной только что взорвалась маленькая бомба.
«Способы, после которых ты сам будешь умолять о пощаде».
Слова Ю-джина крутились в голове.
«Последствия вам не понравятся».
А это уже слова декана.
Он горько усмехнулся. Какая ирония. Он пытался жить честно. Работал, не покладая рук, тащил на себе учебу, заботился о сестре. Он терпел унижения, стиснув зубы, потому что знал — ему нельзя ввязываться в неприятности. И в тот единственный раз, когда он позволил себе не стерпеть, когда он защитил свое достоинство, вся система, весь этот мир богатых и влиятельных, тут же показал ему его место. Они все были заодно. Противный мажор Ю-джин. Его папаша-попечитель. Декан, который лебезил перед ними. Даже его собственные дядя и тетя, которые когда-то так же вежливо и с «сочувствием» выкинули их с сестрой на улицу. Это был их мир, с их правилами. И правило было одно: у кого деньги и власть, тот и прав. А у него не было ни того, ни другого. Автобус качнулся на повороте. Джи-хун посмотрел на свои руки — в трещинах, с въевшейся грязью, с красными следами от собственных ногтей на ладонях. И что теперь? Его отчислят? Или создадут такие условия, что он уйдет сам? И тогда конец всему. Никакой, даже призрачной, надежды на нормальную работу. Никаких денег на лекарства для Су-джин. Никаких шансов на операцию. От этой мысли внутри все похолодело. Одно дело — его собственная гордость. И совсем другое — будущее сестры. Он защитил себя, но, возможно, этим он подписал приговор им обоим. Автобус остановился. Впереди виднелся забор стройплощадки и силуэт подъемного крана на фоне серого неба. Джи-хун поднялся. Размышления закончились. Пора было снова превращаться в безропотный механизм. Бетонная пыль и физическая боль сейчас казались спасением от его собственных мыслей.
Он успел. Ровно в два часа дня, запыхавшийся, с мокрой от пота спиной, Джи-хун проскочил через ворота стройплощадки. Здесь его опоздание не списали бы на молодость. Здесь неотработанные минуты просто вычитали бы из его и без того скудной дневной платы. Раздевалка — сваренный из металлических листов контейнер — встретила его густым запахом пота, табака и чего-то кислого. Другие рабочие, мужики за сорок, громко переговариваясь, переодевались в грязные робы. Их разговоры были просты, как бетонная плита. — …говорю тебе, этот судья продажный! Пенальти стопроцентный был! — А моя вчера опять пилила, чего так поздно пришел. А чего я пришел? Я пахал, как проклятый! — Слыхали, бригадир сегодня злой, как собака. Поставки сорвались. Джи-хун молча стянул свою университетскую толстовку — символ другой, уже далекой жизни — и натянул рабочие штаны и плотную куртку. Он был здесь чужим. Слишком молодой, слишком молчаливый. Для них он был просто «студент», временщик, который скоро исчезнет. На площадке их уже ждал бригадир Пак, коренастый мужчина с лицом, обветренным докрасна. Он не говорил — он лаял. — Так, дармоеды! Раствор на третий этаж, быстро! Ким, ты, — он ткнул пальцем в пожилого рабочего, — принимаешь наверху. Студент, — это уже Джи-хуну, — ты с нами, внизу, на подаче. Шевелитесь! Работа началась. И для Джи-хуна это было спасением. Здесь не было времени на размышления о деканах и унижениях. Здесь была только тяжесть. Ведра с раствором, которые обжигали руки. Арматура, которую нужно было тащить вдвоем. Грохот перфоратора, визг болгарки, крики рабочих. Он работал в поте лица, и капли, стекавшие по вискам, смывали остатки утренней обиды. Здесь все было честно. Ты поднял груз — ты сильный. Ты не поднял — ты слабый. Никаких вторых смыслов. Они как раз грузили очередную партию на подъемник, когда это случилось. Джи-хун на секунду поднял голову, чтобы вытереть пот со лба. И его взгляд зацепился за что-то наверху, на лесах третьего этажа. Ведро. Большое металлическое ведро с раствором, стоящее слишком близко к краю. Аджосси Ким, тот самый пожилой рабочий, принимавший груз, сделал неловкое движение, пошатнулся и задел его ногой. Все произошло в одно мгновение, которое растянулось для Джи-хуна в вечность. Он увидел, как ведро наклоняется. Увидел, как аджосси Ким внизу, стоявший спиной к опасности, наклонился, чтобы поднять упавший мастерок. Он был прямо на линии падения.