— Семилетку кончал, — говорит он не спеша, — думал: чего буду делать? Весь наш род вечно скот пас, а я не хочу. Надо по-новому жить.
— И чабаном можно жить по-новому.
— Какой чабан! Теперь новый чабан железных коней пасет. Это — чабан. И я хочу быть таким. Пошел на курсы трактористов. Отлично кончал. Два лета в колхозе работал — хлеб сеял, убирал. Хорошее дело. А есть дела получше. Трактор не быстрее коня бежит. Вот и надумал шофером учиться. Зимой на курсы пойду. Машину поймешь — далеко пойдешь. Теперь человеку быстрый ход нужен.
— До механика доберешься, — сочувственно поддерживает Федорыч.
— Кто знает… Книги взял в степь — учу. Машину выучу, может, на самолет пойду, — Булат мечтательно улыбается, — никак свое дело не найду…
Маленькими глотками потягивает он сладкий душистый чай и рассказывает о своей земле, о том, что Сакрыл рождался и умирал в степи, о том, что на памяти людей его неглубокая чаша соединялась с поймой Большого Узеня. Последний раз Сакрыл родился лет сорок назад, в год необычайно высокого паводка. По незаметным протокам в сухую древнюю его чашу прошла вода и заполнила ее. Образовалось громадное озеро. Быстро расплодилась тут рыба. Недаром назвали озеро Рыбный Сакрыл.
Теперь сохнут Приузеньские степи. Большой Узень не дает полых вод.
— Помирает Сакрыл, высыхает. Водяной травой зарастает, в камышах рыбаки плутают. Харч-марч для рыбы лучше не найдешь, а воды мало. Может, какую плотину делать надо, кто знает? — задумчиво говорит Булат.
Одиннадцатый день едем по Заволжской степи, и везде одна беда: сушь душит степь, сковывает ее плодородие, глушит жизнь.
Небо черное. Звезды словно теплятся за тончайшей кисеей. Мельчайшая пыль затуманивает воздух. У горизонта тут и там вспыхивают сполохи. Когда они гаснут — черней становится небо, яснеют звезды. Опять засветятся — мелькнут по небу смутные лучи.
— Что это, зарницы?
— Сайгаков гоняют! — Булат окидывает безразличным взглядом черную даль, но кажется, что скулы его вздрагивают.
Куда ни посмотришь — везде отсветы фар. Сколько же их, ночных браконьеров, высыпало в степь? Сколько сайгаков погибнет в эту ночь? Беззащитны антилопы ночью. Если попадет сайгак в светлые лучи фар, останавливается, не бежит. Попадет табун, тоже не уходит из света — бей на выбор!
— Кто бьет?
— Кто знает… У кого машина есть, — уклончиво отвечает Булат.
— Следят же за этим?
— Конечно следят! Только, пойди поймай. Степь — ай, широкая!
Булат умолкает, отставляет стакан. На востоке, там, где лежит Фурманово, светит зарево. Степь — как океан, кривизна земли мешает видеть огни райцентра; они горят за горизонтом.
Всю ночь у палатки шуршат кошки. Выглянешь и встретишь огненные зеленоватые глаза. Ищут, чтобы такое вкусное стянуть. Рано утром, когда поднимается прохладный перламутровый туман, отправляемся обследовать озеро. Выбираем кунгас полегче. Озеро закрыто зеленой стеной камышей. Смутно поблескивает узкий проход среди водяных джунглей.
Плывем в зеленом коридоре, отталкиваясь шестами. Под водой колеблются озерные травы. Вода прозрачная, глядишь в темный подводный мир, как в пропасть. Выбираемся из камышей на простор. Озеро раскрывается во всей красе. Солнце поднялось, широкие блестящие плесы в водяных травах кажутся накрытыми живой маскировочной сеткой. По ней шустро бегают водяные курочки, что-то поклевывают. На плавающих листьях сидят птенцы чаек. Завидев мать, пронзительно кричат, широко раскрывая клювы. Чайки опускаются, красиво изогнув крылья, ловко суют на лету в голодные рты серебристых рыбок и опять улетают за добычей.
Раздвигаем шестами водоросли, точно в Саргассовом море. Быстро высыхает Сакрыл, зарастает подводными травами.
Стало глубже. Среди водорослей сияют на солнце, как шлифованные, разводья чистой воды. Дальше и дальше заплываем в зеленый лабиринт. Бесчисленные стаи уток плавают между камышовыми островами. Где-то близко гогочут гуси. Взлетают цапли. Выныривают большеголовые ушастые пеганки с длинными носами, как у Буратино.
Камышовые чащи набиты дикой птицей. Сколько жизни, счастья, радости в птичьем гомоне. Жизнь трепещет всюду, ее слышишь в шелесте камыша, видишь в нежных бликах солнца, в ряби воды от залетевшего степного ветерка, пахнущего полынком.
У края плавающих водорослей закипает, бурлит вода, трава ходуном ходит. Над сеткой трав вскидывается, блестит живое золото и гаснет в темной глуби. Широкая спина рыбины чертит воду. И снова вспыхивает золото над травой. Щука ловит карасей! И они, спасаясь от зубастой пасти, выпрыгивают из воды. Чайки мечутся, пикируют, хватают на лету золотых рыбок.