Он почти крикнул: «Сядет!» И это слово легло как бы новой ступенью на его жизненном пути. На крутом подъеме. На «горке»!
Глава XX
Посвящение Марфы
Мотоцикл свернул с шоссе. С яростным фырканьем он подъехал по сосновой аллейке к голубому двухэтажному дому. Дом был обшит тесом, мирно подставлял солнцу зеленую крышу, в желобах которой вечно высыхал толстый слой сосновых и лиственных иголок. От них и сейчас знойно пахло смолой, бором. Окна отворены; несколько столов, ножками вверх, лежат на траве: загорелый до негритянской черноты красноармеец продергивает сквозь только что просверленную раму гибкий провод… Кричит сизоворонка; синие и красные перья, ее горят как жар в солнечных лучах. Веет всем сразу: хвоей, яблоками и недалекой большой водой.
А стекла в голубых рамах то и дело дребезжат тоненько, потому что до них непрерывно доходят то тяжелые удары от Баранова, от Смердей, с фронта, то частая дробь пулемета совсем близко за холмом, то разрывы бомб; эти даже — с востока, от вокзала.
Приехавший в люльке мотоцикла подполковник двинулся было к крыльцу домика, но замешкался: смешная девчонка лет пятнадцати на вид, в халатике, в тапочках на босу ногу, с недовольным выражением заспанного лица спускалась ему навстречу. Нечесанные и давненько, видимо, не подстриженные волосы стояли над ее головой, как у папуасского франта. С подушкой на плече, с книгой под мышкой, не обращая никакого внимания на окружающее, она направлялась к висящему в углу сада, от времени и непогод слишком высоко подтянутому над землей гамаку.
Наткнувшись на подполковника, она издала коротенький испуганный писк. И нет ее! На крыльце осталась лежать только брошенная корешком вверх книга.
Василий Григорьевич Федченко поднялся на три ступеньки и, нагнувшись, взял книжку в руки.
«Прощай, оружие!» — было написано на ее переплете.
— Гм! Вот это — да! Подходящее заглавьице! — пробормотал он. — Как раз ко времени.
Он поднял голову. Несколько обветшалый лозунг, белый на красном кумаче, приветствовал его с фронтона:
«К веселому пионерскому лету — будь готов!»
Подполковник постоял, посмотрел на этот лозунг нахмурясь, точно тщетно стремясь понять значение столь странных слов. «К веселому… пионерскому лету…» Непонятно что-то!.. Потом, чуть-чуть повернув голову, он прислушался к глухому гулу артиллерийского боя. Вот эти звуки были ему понятны, слишком понятны, — привычны. Это три батальона тридцатой авиадесантной опять атакуют южную окраину Смердей. Он только что сам был там. Его всего засыпало песком разрыва. Он почти оглох…
— Ну-ну, господин граф Дона-Шлодиен! — оправившись, пробормотал он. — Ну погоди, голубчик! Повремени! Еще попомнишь!
Потом он сердито кашлянул. Ответом было молчание. Согнув палец, постучал косточкой по ставню. Ни звука.
— Эй, девушка! — крикнул он тогда уже нетерпеливо. — «Прощай, оружие!» Где вы тут?
Внутри дома послышались возня, шаги. Та же девчонка показалась на пороге. Теперь на ней были уже белая блузка и синяя юбочка; красота и порядок прически поддерживались при помощи красной косыночки. Она щурилась, но уже не зевала.
— А они ушли в Лугу; узнать, нет ли почты, — заявила она без особых вступлений, с любопытством разглядывая подполковника. — А мальчишки убежали куда-то.
— На мальчишек мне наплевать! — не совсем вежливо отвечал Федченко. — Мне нужна ваша горбатенькая… Я вчера с ней договаривался.
— Так она на почте… Я одна… Я дежурю по лагерю, и читала. Но он стал долбить раму, и…
— Безобразие! — серьезно сказал подполковник. — Сейчас идет машина с моими. Она будет тут минут через пять. А пока вот что: вода у вас есть? Да, конечно, сырая… Эй, Панфилов, скоро дадите мне связь? Я же сказал Лункевичу, чтобы связь мне была к двенадцати и ни минутой позже! Так вот, девушка: воды, как можно больше воды! Похолоднее!
Через пять минут он сидел в большой, приятно полутемной комнате — бывшей лагерной столовой. Куст сирени лез ветками прямо в открытое окно. На столе красноармеец установил телефон; тотчас же телефон отчаянно, пронзительно зазвонил, точно только того и дожидался.
Подполковник нажал рычажок.
— Я! — мирно сказал он вполголоса. — Ну да, я; семьдесят второй. Да… Ась? — рявкнул он вдруг так, что стоявшая посреди комнаты девчонка чуть не уронила синий эмалированный кувшин с водой. — Чего? А ты кто? Ах, ты — Розетка? Ну, тогда вот что, Розетка: дозвонись до Юпитера второго и скажи, что в ноль ноль… Эй! Эй! Розетка! Куда ты поскакала? Как там у вас? Сам вижу, что горячо. Сам только что был! Держитесь. Авось к вечеру полегче станет… — Он бросил трубку на аппарат.