Кроме Мамулашвили, чертежи эти видели, держали в руках, имели у себя дома только два человека: он сам, Слепень, и еще один товарищ, не доверять которому он не имел никаких оснований, — крупный инженер, его прямой начальник по нынешней службе при МОИПе, Станислав Жендецкий. Жендецкий не имел прямого отношения к авиации, но очень ценил Слепня. Заинтересовавшись его замыслами, он сумел оказать ему большие услуги: у него были хорошие связи в технических кругах. Какой смысл было ему вдруг менять свое мнение? Да и чертежи он только видел мельком, а у себя их не держал.
И всё же в день того рокового совещания Евгений Максимович, поднявшись над столом для доклада, увидел в руках у своих оппонентов фотокопии этих самых чертежей. Он был разбит: не продуманные еще детали проекта слишком ясно бросались в глаза. Его даже не захотели слушать.
Слепня и теперь всего встряхивало, когда он вспоминал об этом. Он написал Ною неистовое письмо, может быть неправильное, несправедливое; может быть, надо было не писать, а поговорить с молодым человеком…
Лучше бы он вовсе не снимал этих проклятых копий! Так думал бессонными ночами Слепень.
С тех пор прошло два или три года.
В четверг двенадцатого июня пришло письмо от Краснопольского: Слепню даже в голову не пришло, что в этом официальном конверте с грифом КБ может явиться к нему оправдание долгих трех лет его жизни. Он имел основание думать, что Петр Лаврович опять приглашает его к себе в испытатели. Нет уж, спасибо, подождем!
Написано было сухо, коротко, без каких бы то ни было объяснений: Краснопольский всегда был именно таков — пусть, мол, упрямец поломает голову.
«Уважаемый Евгений Максимович!
Наркоматом самолетостроения передан мне, на предмет срочной экспертизы и последующей технической доработки проект СТ-1, как признанный заслуживающим особого внимания. Ценя в Вас крупного знатока связанных с таковым проектом технических вопросов, просил бы Вас срочно прибыть в Бюро, на предмет необходимых переговоров, к 10 часам 20-го сего июня. Номер в гостинице будет забронирован по получении В/телеграммы о выезде. Вопрос о Вашем трехдневном отпуске с места работы согласован по телефону
Пять дней Слепень был сам не свой. Ни за какие деньги не позвонил бы он старому академику: никогда он не именовал своего проекта литерами СТ-1. А что, если это — нечто, не имеющее никакого отношения к «черепахе»? И он будет срывающимся голосом спрашивать о чем-то у Краснопольского? Да лучше умереть! Он терзался в одиночку, переходя от оголтелой уверенности и ребяческого торжества к полному отчаянию, но ни одним словом не намекнул никому, даже Клаве, об этом письме. Но, вероятно, надежды все же пересиливали, там, внутри, потому что Клава, провожая его на вокзале в очередную обычнейшую командировку (за очередной машиной для МОИПа), в самый последний момент крепко, крепче, чем всегда, обняла его: «Смотри, береги себя, Женюра. Не волнуйся!» И поглядела прямо в глаза.
Но он и тут выдержал. «А чего ж волноваться-то? Дело знакомое. Вот ты телеграфируй каждый день, как у Андрюшкевича пузо…»
Андрюшкевичу, названному так в честь дяди Ади Вересова, в апреле исполнился год. И Клава сделала вид, что ее переубедили.
В этом доме работают два лифта — простой, до шестого этажа, и скоростной: прямо наверх, без остановок. Он, как мальчишка к зубному врачу, поехал на обычном: все-таки не так скоро. Поднялся, походил по пустой площадке и понял: просто нельзя так идти; руки дрожат, сердцебиение… Фу, идиотство!
Спустился, ступенька за ступенькой, вниз, вышел на улицу, постоял, покурил, дошел до улицы Горького, вернулся. Да, тут: «Трест Лакокраски», «Издательство «Литератор», «КБ-7 НКС»… Надо идти, ждать нечего.
Скоростной лифт помог, как свеча в конце затянувшегося пробега самолета: раз захватило дух, значит — взлетел!
Коридор с толстыми, обитыми клеенкой для звукоизоляции, дверями был удручающе пуст и безмолвен. Всюду, без званий и должностей: «Н. С. Гаврилов», «В. К. Чуйко», «М. Б.», «О. К.». Вот такая же темная дверь и: «П. Краснопольский»… Да-с, Ирочка, тот, кто впервые видит вашего батюшку, несколько удивляется: очень уж желчен, слишком невелик; даже и остробород как-то подозрительно. И пенсне на шнурочке, от каких давно отвыкли. Надо понять и Федченко!
Когда Слепень вошел к нему на этот раз, — вошел минута в минуту, как было назначено и без всякого доклада: знал обычаи, — академик сидел, поджав под себя обе ноги, в глубоком кожаном кресле по ту сторону почти пустого гладкого стола — письменного. Брюки на нем были серенькие, самые обыкновенные, но вместо пиджака — чудная курточка коричневой замши на меху с застежкой-«молнией». На столе, под рукой — логарифмическая линейка, крошечный, со спичечный коробок, блокнотик и телефон. Поодаль, у окна, другой стол, чертежный. Пустая комната, яркий свет в окно, два — три тяжелых стула. Жутковато немного.