Были в жизни летчика Слепня, как и в жизни каждого человека, дни; несравнимые с другими, дни особого, все определяющего значения. Доныне он надолго, навсегда запомнил две таких даты.
Первая пришла к нему в 1915 году, седьмого августа. В тот день он, девятнадцатилетний стажер русской армии при прославленной эскадрилье «аистов» во Франции, выручив над фронтом загнанный двумя «фоккерами» французский разведывательный самолет, сбил одного противника, подбил второго и, что было еще важней, еще упоительней, раз навсегда доказал высокомерным французским генералам, что русские летчики — не «кули», не робкие ученики, не «мешки с сеном», а воины, достойные своих галльских собратьев.
Вторым днем стал тот жаркий украинский полдень двадцатого года — сентябрь, но жара лютая! — когда военлет Красной Армии Е. И. Слепень, провожаемый в небе тяжелым подозрительным взглядом комиссара Половнева, вылетел на поединок со своим бывшим однокашником, блистательным белым асом Владимиром Козодавлевым и, взбешенный тем, что ему не совсем верят, что на него смотрят как на «редиску», как на «полубелого», как на «вчерашнее благородие», в отчаянном бою (у него был древний «спад» против великолепного новенького, с иголочки козодавлевского «хавеланда») тремя пулями из выпущенных шести прошил с ног до головы, снизу вверх «Вовика-Козлика» «тонягу-парня», соученика по Качинской летной школе, предателя родины… Козодавлев упал на берегу Днепра несколько западнее Каховки. Этого тоже конечно не забудешь никогда.
К сорока годам Евгений Максимович перестал уже надеяться на повторение таких дней: старик, ветеран… И вот, двадцать один год спустя, когда, казалось бы, прошла для него пора подобных потрясений, настиг его, «старожила советской авиации» — так почтительно осрамил его недавно какой-то лихой газетный репортер — еще один великолепный день, самый трудный и самый, может быть, ослепительный…
Он начался сразу вслед за минутой, когда начштаба авиаполка майор Слепень, рванувшись с места, сдавленным голосом предложил сейчас же, немедленно, вылететь на штабном «У-2» за сбитым Мамулашвили, произвести посадку на болоте в глубоком тылу противника и вывезти раненого сюда. Кому лететь? Что за вопрос? Ему, Слепню; кому же другому?
Воцарилось недолгое молчание. Потом Гаранин пристально взглянул на военкома; широкие брови его сошлись над переносицей.
— Простите, товарищ майор! — твердо сказал он. — Мы с комиссаром ценим ваш порыв, очень ценим, да… И всё же… я не вижу веских причин посылать именно вас, начальника штаба. На «У-2» летает каждый из нас…
Слепень не поднял глаз, но бритая наголо (чтоб не бросалась в глаза седина) голова его покраснела.
— На «У-2» действительно летают все, товарищ подполковник! — чуть суше, чем всегда при разговорах с Гараниным, ответил он. — Только для вас, молодых, сто двадцать километров в час — пройденный этап, школьная забава. А для меня это — вся моя боевая жизнь! И позволю себе напомнить, — это два десятка сбитых врагов!.. Кроме того, Ной Мамулашвили не только мой товарищ; он — мой ученик. И, наконец, мне кажется, вам известно, как я владею этой машиной.
Гаранин задумался, потом еще раз переглянулся с комиссаром.
— Ну, хорошо, майор. Будь по-вашему. Летите!
Было шестнадцать часов тридцать две минуты, когда штабной «У-2», самый обычный, в те дни еще ничем не прославленный «фанероплан», тарахтя, как огромный мотоцикл, поднялся с аэродрома и, не забираясь выше сосновых маковок, потерялся на юге.
Около шестнадцати сорока пяти его заметили в лагере Школы береговой обороны, в Ковашах. Без десяти пять он на бреющем полете прошел над Усть-Рудицей, за которой производились окопные работы и флотские артиллеристы, еще в тылу, пристреливали зенитную артиллерию по наземным целям.
Последний, кто видел его на этой стороне фронта, был командир одного из батальонов первого стрелкового полка дивизии народного ополчения. Он отражал в тот миг отчаянные атаки врага между разъездом Тикопись и станцией Веймарн.
Командир увидел, как низко над его толовой в сторону немцев промелькнул самолет, услышал торопливую дробь немецких автоматов над тем местом, где машина скрылась, и еще выругался вдогонку:
— «Соколы», черт их задави! Где они были утром, когда немцы наседали с воздуха?! И куда пошел? Валится, что ли?
Евгений Максимович вел свою машину с боевым азартом; что-то трепетало у него в каждой клеточке тела. Не думалось ему год или два назад, что жив еще в нем, тлеет еще в глубине души этот боевой огонь.
Подниматься выше пока он не собирался. Отнюдь! Пролетая над фронтом, он еще раз убедился, какое великое преимущество дают в некоторых случаях малая скорость и ничтожная высота, разрешаемая ею.