Ноя Мамулашвили вместе с каким-то еще раненым командиром с прорвавшегося из немецкого тыла бронепоезда увезла в Ораниенбаум дрезина. В сознание Ной так и не приходил, но врачи сказали, — ничего угрожающего в его положении нет. Нет, слышите!
Окно открылось. Звездная и уже темная ночь вошла в него тихим шелестом сосен, отдаленным рокотом волн на морском берегу, чуть слышными голосами пониже, на дороге… Кто-то негромко разговаривал там, слышался приглушенный молодой смех, треньканье мандолины или гитары… Жить! Эх, до чего хорошо жить!
Несколько минут майор безмолвно и бездумно лежал грудью на подоконнике, широко и счастливо улыбаясь этому великолепному миру, который, умея жить даже в темноте, умеет и просыпаться с лучами солнца. Потом, надышавшись, он закрыл окошко, затемнился, стал раздеваться и вдруг нащупал в кармане бумажку — тот конверт.
До стола — далеко. Он сел на краешек кровати и жадно разорвал конверт.
Всего несколько слов, несколько строк.
«Товарищ майор! Дорогой друг!
Ты это прочитаешь, когда меня не станет. Мертвый человек не говорит лжи. Я виноват перед тобой и не виноват. Я никому никогда не давал твои чертежи. Но их видели другие глаза: Милица Вересова. Она видела их у меня на столе при мне, а я был глуп совсем: рассказал ей про твою работу. На другой день она приходила без меня, за книгой. Чертежи были открыты. Она долго ждала меня, потом ушла. Я виноват, конечно. Больше ничего сказать не могу. Плохо, что не рассказал тебе всего сразу. Подозревать Милицу? Какое у меня право ее подозревать? Но видела чертеж только она.
Хочешь — простишь меня, хочешь — нет. Предателей в моем роду не было. Письмо тебе передадут, когда я буду убит.
Евгений Слепень дочитал до конца, перечел вторично, потом — в третий раз. Милица Вересова? Милица?..
Это было совсем уже непонятно. Это ничего не разъясняло. Зачем ей было портить ему дело? Но он почувствовал вдруг, что последняя тяжесть спадает с его души. Нет, конечно, не Ной был виноват перед ним, а он перед Ноем. И как хорошо, что он прочел это не до полета, а после, теперь!
Санитарная дрезина бежала к Ораниенбауму. На носилках рядом лежали Ной Мамулашвили и Андрей Андреевич Вересов, старший лейтенант с «Волны Балтики», легко раненный в плечо и ключицу, но немного контуженный разрывом мины при переходе фронта. Вересов дремал, летчик был без сознания.
Когда же Вересова сняли в Малых Ижорах, ему никто не сказал, с кем вместе эвакуировали его сюда. Мамулашвили спешно увезли дальше.
Глава XXV
Прощай, «Светлое»
День был пятница. Числа Марфа не запомнила: что-то они стали путаться у нее в голове, эти военные числа…
Спать накануне легли в полной темноте: август. Как все последние дни, все вокруг казалось спокойным. Даже слишком спокойным: капризно плакал совенок в липовых ветвях, по рыжему закату долго чертили зигзаги три летучие мышки… Где же тут война?
Девушки перед сном посидели немного на крылечке, тоже как «до этого». Тихо, тепло, все спят; вот только в бывшем изоляторе тускло горит лампочка — там дежурный дремлет у телефона, да рядом на завалинке Голубев, хоть и очень устал за день, еле-еле, чтобы никого не тревожить, перебирает лады своего баяна; его почти не слышно.
Все совсем хорошо; разве только за озером что-то странное творится на небе. Каждые две — три минуты оно озаряется неприятным мертвенно-бледным зеленым отсветом. На несколько мгновений становятся видны верхушки сосен и клубистые, преувеличенно-мрачные облака за ними. Потом с вороватой и болезненной дрожью возвращается темнота. Это — «они». «Их» никто не называет по имени; но это они пускают ракеты там, у Смердей, в Фандерфлите, в Ильже…
Сначала Марфу пугали немецкие ракеты. Потом Голубев сказал: «Ну и что, что пускает? Трусит: разведки нашей боится, партизан; вот и палит почем зря боезапас. Заметь: наши не палят, у нас душа на месте, мы в своем дому…» От этих слов Марфе стало много спокойнее: она так же перестала обращать внимание на подмигивание ракет, как уже разучилась замечать гул канонады на юге, разрывы бомб над вокзалом в Луге, пулеметные очереди за лесом, многое… Странная штука; с одной стороны, научилась различать и кряканье мин и треск автоматов, и вой тяжелых снарядов наверху — никак теперь одно с другим не спутаешь! А в то же время точно всего этого не стало… Это все Голубев!