Голубев вообще… Полезный человек: все знает и про все говорит одинаково, с тем же спокойствием: «Ну и что?»
Сильно бьет фашист? «Ну и что, что бьет? Пущай снаряды по черничнику разбрасывает: не жалко…» Провезли раненых? «Ну и что? По крайности, на поле помирать не оставили: заботу имеем!» Вот только про Зайку он ни разу не сказал: «Ну и что». Почему он так невзлюбил Зайку? Он про нее говорит: «А ну ее, лохматку!» — хотя какая же Зайка «лохматка», рядом с ней, Марфой?
Между тем, когда Марфица, как и в мирное время, умудрилась потерять последнюю свою гребенку и в совершенном ужасе замерла — во что же превратится теперь ее буйная голова? — Голубев не рассердился. Он, правда, сказал довольно остроумно: «Ну и что? Расчески нет, боец лешей шишкой обойдется…», но сутки спустя сунул ей в руки такой гигантский поповский костяной гребень, каких она в жизни не видывала: «На, владай! Кто тебе велел колтун отращивать? По всякой крайности, не я!»
Потом он достал ей защитную пилотку, как раз по голове. Марфа не удержалась, постояла перед пыльным зеркалом в бывшем лагерном вестибюле: ну и вид! Кто это? Боец Хрусталева!.. Ай-яй-яй!
Впрочем, один только Голубев косился на Заю: Зая очень старалась; подполковник и Тихон Васильевич сами признают это. Интендант Рысаков, тот, наоборот, сказал уже ей: «По победоносном завершении войны буду иметь удовольствие навестить вас в вашем гражданском состоянии»; а еще один лейтенант даже читал ей стихи Степана Щипачева… Удивительная эта Зайка… И везет ей! Стихи!
В тот день, вечером, сидя на крыльце, Марфа слушала голубевский баян, думала потихоньку обо всем и еле дотерпела до сна: было уже часов десять. А растолкали ее наутро чуть свет: «Хрусталева! Три креста! Сейчас уходим!» Что? Куда уходим? Почему?
Она выбежала на улицу и ахнула: лагерный двор был пуст, точно тут никогда не было никого; пусто, голо было и в доме… Ни рации под лиственницей, ни грузовиков около ледника, ни мотоциклов, ни столов в комнатах — ничего… Окна распахнуты; на траве старшина связистов Лункевич с тремя людьми торопливо сматывает провод на катушку; грубо обрезанные, жалкие торчат из оконных рам концы…
У самого крыльца, почти на крыльце, двое красноармейцев жгли огромную гору бумаги. Они озабоченно размешивали пепел палками и, похоже, ничуть не боялись поджечь дом… Марфу прошибла дрожь. Хотела сбегать на озеро умыться, Голубев рявкнул: «Душ тебе еще приготовить? Там размываться будешь! Лезь на воз, говорят!..»
Где это «там»?
На возу, около ящика с «бригом», около каких-то других сундуков, вся трясясь, сидела встрепанная Зайка со своей машинкой. Ни Лизы Мигай, ни мальчиков. «Ой, Голубев, миленький, а где же все? Где подполковник?»
— Хватилась! — рассердился Голубев. — Будет тебе штаб переходы днем делать! Днем «он», как ястреб писклят, всех по одному переполовинит! Небо-то его! Отступаем? Ну и что, что отступаем… А ну тебя; значит, приказано!
Взобравшись на голубевскую «тачанку», Марфа ахнула: кроме рыженького полкового конька, была запряжена и Микулишна… «Микулишна, милая, и тебя с нами…»
Голубев вскочил на место, взял вожжи: «А ну, дизель-моторы!» Марфа ждала поворота на Лугу, вправо, даже за грядку взялась; сейчас ведь на камень наедем!
Нет: сразу за воротами Голубев свернул не на шоссе, а на узкую лесную дорожку, мимо «Жемчужины», в объезд, через полигон… Сквозь сосны в последний раз мелькнуло озеро, зеленая крыша, милый голубой мезонин… Господи, что же это такое? «Светлое», «Светлое»… Прощай!
Марфа не хотела ничего говорить вслух; так уж вырвалось… Зайка тоненько заплакала, да и сама боец Хрусталева задохнулась на полуслове. Один Голубев ничего не сказал. Он молча постегивал лошадей, хмуро поглядывал на небо… Только когда за ними справа и слева сомкнулась тихая лесная глушь, тут он вполоборота взглянул на Хрусталеву.
— Прощай, прощай! — сердито передразнил он. — Ну и что, что «прощай»? «Прощай» не ндравится, говори «до свиданья!» Временно это! Ладно, не ревите, нате по яблоку, без вас тошно! «Прощай»!
«Командование фронта приказало войскам Южной оперативной группы приступить к выходу на новый оборонительный рубеж по правому берегу реки Луги, имея в виду обеспечение дальнейшего отхода частей фронта на север. Приказываю: 841-му полку, заняв укрепленную полосу правого берега на участке Кирпичный Завод — дер. Затуленье, решительно пресекать любую попытку противника переправиться через реку Лугу…