Голубеву не остановить бы лошадей; помогла кривая сосенка: ухватилась за переднюю ось. Микулишну было не узнать: вся дрожа, дико озираясь, она плясала на месте, не подпуская людей. Марфа кинулась на помощь и, не добежав, закрыла глаза рукой.
Там был мостик на ручье, в кустах крушины и ольхи, в зарослях желтых ирисов. Возле него, свихнувшись в канаву, свирепым, дымным огнем пылала разбитая «эмка», та самая. Давешний остролицый капитан, крича что-то несообразное, бил пуговкой огнетушителя о настил моста: огнетушитель не работал. А за машиной на канаве, согнувшись, держась обеими руками за живот, сидел мальчик-водитель в гимнастерке и пилотке; мальчик лет девятнадцати, не старше. По его рукам быстро стекало и застывало на песке что-то вроде яркой эмалевой краски, очень красной… Ее становилось все больше, а он, с каждой секундой бледнея, сидел молча и смотрел на можжевеловый куст перед ним. Смотрел так, точно там, за кустом…
Да, Марфа, долго ты не забудешь этого. Ну… Умер, конечно, он, этот мальчик; первый на твоих глазах. Не забываются такие вещи!
Нет, Голубев не вернулся на большак. Каким он ни был взрослым и опытным по сравнению с Марфой Хрусталевой — солдатом, старшиной-сверхсрочником! — такое и он тоже видел впервые в жизни. Отступление страшно переворачивает душу.
Голубев не был ни трусом ни героем: хитроватый, себе на уме, исполнительный и честный малый, он растерялся.
Молча он вскочил на телегу и погнал коней в глубь пустыря. Пусть Хрусталева блажит: куда?!
Голубев, закусив губу, не отвечая ни слова, погонял сам не зная куда…
Ему было очень плохо, Голубеву; он даже прикрикнуть по-старшински на Хрусталеву не мог; он же сам еще не понимал, куда везет их. Конечно, к добру, не к худу; да где оно, это добро?
Тот дедка стоял на развилке тропок, редкобородый, рыжеватый сквозь седину, с подсумком через плечо, и смотрел навстречу им так, точно давно предвидел их появление.
— Ехать едем, а куды, не знаем, — очень спокойно проговорил он в ответ на голубевский вопрос. — В Жельцы тебе, говоришь, надо? Молись богу, старшина: повезло слепому, встретил безногого. Та деревня Жельцы стоит за Толмачевом, за станцией. А мои Ситенки — по сю сторону. Подсаживай, выведу; так выведу, не то что немец, — сова, летевши, не найдет. В Ситенках паром есть, утром работал, переедете…
Он не торопясь вскарабкался на фурманку и, тоже спокойно, посоветовал барышням пройтись для проминки пешком: кругом песок; разве сволокут конишки такую грузы! Пришлось его послушаться.
Так они и поехали, такими глухими стежками, что и на самом деле до вечера их не увидал никто. И мало было того, что этот старик действительно вывел голубевское «подразделение» под конец дня к Ситенкам; он сделал больше: указал им путь к спокойствию, может быть даже — к уверенности в себе.
— Мало видел, старшина, воевал мало, — очень миролюбиво, но с высоты долгого жизненного опыта, сквозь толщу много раз продуманных мыслей, бормотал он больше самому себе, чем Голубеву. — С мое бы повоевал! С ильина дня одна тысяча девятьсот четырнадцатого и в аккурат по октябрьский праздник одна тысяча девятьсот двадцать второго! Восемь годов, старшина! Вот когда меня демобилизовали… Паника, ты говоришь? Так разве же это — паника? Вот в двадцатом под Варшавой я видал панику, мать моя! А ничего: попаниковали — переправились, живем. Под Каховкой, опять же, подходящая была паника: против Врангеля… А где теперь твой Врангель? К этому делу — ох, как привыкать надо, к войне. Он — ученый, немец; он который год воюет, а у нас с тобой — вся страна как новобранец: первую пулю слышит. Я тебе что скажу: вот вы уйдете, а мне тут, в этих Ситенках, на месте сидеть. И — ничего, не робею, высижу: охота поглядеть, как он свою последнюю панику по нашему полигону разводить будет… Как «кто»? Немец…
Так он бормотал до самого вечера; слушали его в пол-уха: какой спрос со старика? А на закате, в почти пустых Ситенках, за черными, жутковатыми на красном небе избами, Голубев вежливо поднял было его переметную сумочку, помочь старику, и остановился: «Эй, дед, да что это у тебя в сумке?»
Старик, не чинясь, приоткрыл сумку: вот, мол, чего у меня там. В сумке оказались ручные гранаты-лимонки; штук десять или около того.
— Вот что у меня в сумочке, старшина. Ты, видать, думал: дед за грибами ходил, а он вот за чем… А как же? Вы уйдете, а мне тут с ним, господь его знает, какие разговоры разговаривать… Завтра — шепотом, послезавтра и блажным матом… Бросил добрый человек лимоночки в кусток, не нады они ему стали. А мне — сгодятся. Ну ладно: езжайте к парому, ребята, пока он работает; там вам Жельцы кажный укажет.