Паром, собственно, уже перестал ходить, но Голубев, воспрянув духом, быстро нашелся. Паромы везде одинаковы, парнишки еще вертелись тут. С их помощью он переправил свою фуру к Толмачеву мимо затопленной новой баржи, мимо свежих воронок от авиабомб, мимо железнодорожного моста, на насыпи у которого что-то делали несколько военных. Казалось бы, теперь всё, добрались: пять километров до своих и река за спиной. И вот тут подвела Микулишна.
Вытянув фурманку на гору, Микулишна вдруг «отказала». Она так властно и решительно своротила с дороги в первый попавшийся деревенский прогон, что Голубев в недоумении скатился с воза и тотчас же всплеснул руками. У него даже лицо и голос переменились, ничего не осталось солдатского; воскрес вековечный пахарь-крестьянин.
— Ах, животная ты сердечная! — тоненько запел он. — Ах ты, матушка ты моя… Вот нашла время! А я-то, дурова голова, глаза потерял! Да чего пучишься, Хрусталева: жеребится она, не видишь? Давай помогай, распрягай скорей: от этой куклы помощи не дождешься…
У Марфы задрожали руки и ноги, запрыгал подбородок: ой, да нельзя же в самом деле так, все сразу в один день — и страшная тайна смерти, и высокая тайна рождения… Страх и надежда, гордость и стыд, и все — на нее одну…
Вдвоем (Зайка лежала пластом, уткнувшись в сено, как мертвая) они торопливо распрягли тяжело дышащую лошадь, отвели под чью-то поветь, поставили там. Голубев разволновался необыкновенно: что ж делать-то, головушки наши бедные? Потом он сообразил: до штаба километров пять. Остается одно: доскакать туда верхом, привести либо подмену кобыле, либо машину.
— Ну, Хрусталева, как хошь: принимай теперь у животного… А я — ветром: одна нога там, другая тут…
Зайка, поняв, что они остаются одни, не вставая, взвыла. Ах вот как? Ему лошадь дороже, чем люди? Родит? И пусть родит; что же, ее нельзя после этого запречь?
Голубев всегда, не скрываясь, презирал «баронессу», «барыню», «лохматку». Но такого негодования, как на этот раз, Марфа не видела на его лице ни разу. Шагнув к Зайке (она сразу замолчала), он согнутым пальцем постучал по ее красивому лбу.
— Эх, ты! А еще баба! — с невыразимым чувством бросил он. — Вот пусть же тебя, когда сама рожать будешь, запрягут!
Потом он уехал. Прошел час, прошло полтора часа. Всё здесь, под поветью, кончилось благополучно, потому что пришли две женщины из ближних изб. Они знали все, что надо делать, и делали это так просто и уверенно, точно не было ни войны, ни немцев в Луге, а было только одно большое умное и доброе живое существо — кормилица, помощница, — которому нужно пособить в самом главном, самом прекрасном, самом вечном и неотложном деле мира. Теперь Марфа, ошеломленная всем, что случилось за день, до полного изумления, сидела на колодце у ворот то плача, то смеясь. Ведь был же он, этот страшный, невообразимый день? А вот уже неопределенного цвета жеребенок, похожий на коричневую мерлушку, тщетно пытается встать с соломы на узловатые тростинки ног… Нет, он никогда не встанет!.. Ой, встал! Ой, боже мой: идет к Микулишне… И уже у него откуда-то взялись редкая сердитая бороденка и хвост-волнистый, еще влажный хвост на конце…
И вышло так, точно этот жеребенок вдруг принес им полное счастье. Как-то сразу, со всех сторон, раздалось фырканье и рык моторов, на улицу выкатились три, потом четыре зеленых машины, два тягача развернули длинные стволы пушек прямо против Марфы… И сейчас же вся улица наполнилась красноармейцами, нашими, обыкновенными, настоящими красноармейцами, в туго перехваченных ремнями выгоревших гимнастерках, в ловко посаженных на головы пилотках, озабоченные, дружные, веселые люди. Одни начали решительно ломать ближний забор, другие забивать в землю колышки, мерить что-то лентой и копать ямы.
Появился совсем молоденький лейтенант, очень суровый на вид, в плащ-палатке и фуражке, ремешок которой был опущен под подбородок, точно ожидался шквалистый ветер. Вынув бинокль, он долго смотрел за реку, но, очевидно, ничего существенней Марфы там не оказалось. Подойдя, он строго спросил у нее, что, собственно, все это обозначает.
Никогда Марфа с таким удовольствием не вытягивалась перед командиром. Сощурясь, она постаралась объяснить, что это обозначало; но как объяснишь то, чего сама не можешь понять? Зайка, услышав голоса, села на возу и стала утирать слезы. «Он нас одних бросил! — обиженно всхлипнула она. — Из-за кобылы!» Лейтенант даже этому не удивился, но выразительно пожал плечами. «То есть как так — одних? — повел он в Заину сторону своим совсем не командирским маленьким носом. — А мы кто — не люди? Не явится ваш Голубкин, вы обязаны явиться ко мне. Мои пушки сейчас вот здесь станут… Выдумает тоже: одни!»