Это было очень верно: какие же они одни? Не всюду же так, как там за Лугой! Ведь Красная-то Армия — есть!
К легкому огорчению этого лейтенанта, включать, в состав своей части двух отсталых бойцов ему не пришлось: Голубев, хоть с запозданием, явился. Он привел в поводу громадного вороного коня: «С батальона связи! С мясом вырвал!» Уже в густых сумерках телега двинулась к шоссе. Микулишна, привязанная к ее спинке, шла сзади и поминутно озиралась с тревожным ржанием, а возле нее на своих лосиных ногах-ходулях путался и уже пружинил сердито спину, если ее тронуть, этот новый. Ее сын.
Удивительное дело: попытайся Марфа в тот вечер поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, наверняка ее не понял бы ни один человек: ни Зайка Жендецкая (о Зайке и говорить нечего!), ни Голубев, никто. Столько перетерпела она за долгий летний день, столько увидела нового, необычного, страшного и горького… Так почему же несколько часов спустя, лежа на крепко пахнущих смолой свежих еловых лапках в блиндаже штаба, такая усталая, что даже заснуть было немыслимо сразу, она смотрела в темноту, слышала, как где-то совсем близко за ее головой шипит тихонько осыпающийся между бревен песок и видела не раненного насмерть мальчика-шофера, не быстрые вспышки огня среди вереска, куда ударяли зажигательные пули «мессершмитта», а именно ее, Микулишну; как, натягивая до отказа ременный повод, старая белая лошадь косится назад, тревожась за свое, только что явившееся на свет детище? Почему в ней, Марфе, от всего этого дня остался не панический страх, как в Зайке, не злая тоска, не переутомление, а странное нелегкое, но твердое спокойствие; какая-то надежда, какое-то уверенное ожидание лучшего. Того лучшего, которое само не придет, которого надо добиться.
Глаза ее слипались, быстрые образы проносились перед ними. Потом все смешалось. Мама улыбнулась издали. Голубев сказал: «Временно это!» Высоко в небе поднялась беленая мачта лагерного флагштока, и по ней, развеваясь по ветру, пополз вверх знакомый, родной красный флаг. Пошел выше, выше… Вверх, к белым веселым облакам. Ввысь, к ласковому летнему солнцу! До свиданья, «Светлое»! Не «прощай», «до свиданья»! И пусть это свидание будет скорым!
Глава XXVI
Разговор в башенке
На столе лежит маленький пистолет. Он похож на браунинг, но это «штейр». Рядом с ним пустая алюминиевая фляга, крашенная в защитно-зеленый цвет, и потрепанное удостоверение. В удостоверении значится: красноармеец такой-то, раненный в предплечье у такого-то пункта, содержался с такого-то по такое-то число июля месяца в таком-то госпитале и выписан за эвакуацией госпиталя.
«К удостоверению приложен красноармейский билет».
Поодаль аккуратной стопкой сложены другие билеты или пропуска. Одни сделаны очень тщательно, но, видимо, от руки. Один, верхний, свалился на скатерть. Корешок его слегка пружинит. Он немного приоткрылся, этот билет. Странно, — по всей первой страничке, поверх выписанного тушью текста, нарисована большая, прозрачно-коричневая свастика.
Комната велика; в ней метров тридцать — тридцать пять квадратных. Но она почти пуста: стол, две лазаретного образца койки, шкаф, столик с чем-то, напоминающим не то маленькое бюро, не то аптечку, к которой неведомо зачем присоединили провода. На полу у окна — целый штабель небольших жестяночек вроде консервных. Внутри у тех, которые открыты, видна обложенная восковкой желтая масса — что-то вроде густой пасты или сухого киселя.
В комнате — сумерки. Некто высокий медленно ходит по ее дальней части, там у двери. Некто небольшой лежит на одной из коек, положив ноги в носках на спинку, словно отдыхая после долгого пути. Есть в комнате и еще одно лицо. Это женщина; только она сидит, глубоко уйдя в кожаное кресло, стоящее в простенке между двух окон. Кресло так обширно, что сидящей совсем не видно; лишь ее руки лежат на подлокотниках вровень с откинутой на мягкую спинку головой. Полные белые руки в коротких прозрачных рукавах. Они очень выразительны, эти руки; в них есть какое-то спокойствие, какая-то уверенность в себе. Есть в них и еще что-то, неуловимо неприятное. Коварство? Безжалостность? Эгоизм?