Он замолчал, покойно сложил руки на животе, приспустил тяжелые веки и, задумавшись, может быть даже чуть задремывая на миг, завертел пальцами. Женя Слепень с умилением, почти с восторгом, не отводил от него глаз: ну, князь-кесарь и только! Сидит, как бы дремлет, а видит, несомненно, все: и его, Слепня, и академика Краснопольского видит… Чудит большой ученый; жиловат, как сосновый корень, прыток, как вьюн, а вот зябнет; плеврита боится, вон какую кофточку напялил.
— Да… Загадал ты нам загадку, товарищ Слепе́нь… — вдруг, так и не открывая глаз, заговорил Шевелев, и какая-то новая, личная интонация зазвучала в его глуховатом голосе. — Плохо все же мы работаем: неоперативно, вразвалочку… Не говоря о силах — времени много тратим, не-про-стительно много! Вот и сегодня: беремся за новое дело, а не поздно ли? Успеем ли? Польшу теперь этот хлюст сожрал, Норвегию, Францию, Югославию — он сожрал… Кому-то расхлебывать придется… Не знаю, боюсь, не опоздали ли мы с этим хорошим проектом. Ну что ж, бывайте здоровы. Поехал дальше.
Он вышел. Несколько минут помолчали. Петр Лаврович играл своим пенсне на веревочке. Слепень упорно глядел в окно: одно движение, один оплошный звук, и он сорвется. Столько дней, столько месяцев, столько лет и — вот…
— Петр Лаврович, — неестественно спокойным, но сдавленным голосом, проглатывая свое еще непрожеванное счастье, спросил он наконец, поборов себя: — Скажите одно: как это случилось? В чем дело? Почему так вдруг?
Петр Краснопольский посмотрел ему в лицо без всякой иронии.
— Что ты у меня спрашиваешь, Евгений Максимович, милый? — пожал он плечами. — Я, наоборот, у тебя хотел спросить. Ты в Цека, случайно, не обращался? Ну, вот…
Так об этом обо всем и рассказывать теперь Ирочке? Как бы не так.
Он вздрогнул и не без удивления оглянулся. Что это такое? Неужели он заснул так, стоя тут на ветру? Не может быть… А, впрочем, что тут удивительного: две недели он почти не спал.
— Так что же, дядя Женя? — говорила Ира, покусывая кончики своих вьющихся волос. — Значит, вы победили? Очень поздравляю; а то папа ворчит, что он начинает зябнуть, как только услышит о вас… Ой, погодите… Что это у вас такое?
Евгений Максимович полез за трубкой в карман своих кожаных штанов и предварительно извлек оттуда небольшой прибор, нечто вроде сочетания бинокля и фотоаппарата, что-то такое же красивое, аккуратное, поблескивающее и непонятное на первый взгляд, как все приборы современной техники.
Летчик усмехнулся.
— Петр Лаврович подарил мне две таких штучки… Это… если хотите, нечто вроде подзорной трубки чрезвычайной оптической силы. Модель, не пошедшая в производство… Зачем мне? Ну как зачем? У меня же двое мальчишек дома: Максик мой и еще племянник Клавин, Лодя… Мальчишки с ума сойдут, получив такое. Им всё нужно, что железное и на винтах… Да и вы попробуйте посмотреть на что-нибудь отдаленное: поразительная сила!
Девушка поднесла странную игрушку к глазам и замерла. Действительно, что за чудо? Она вдруг увидела опушку леса, лужайку, поросшую ромашками, песчаный берег какой-то речонки, трактор, пыхтящий на пригорке, борозды жирной земли, только что отвороченные плугом…
— Что это, дядя Женя? Где это? Ка́к возле Кунцева? Да, Кунцево в той стороне! Так ведь до него километров пятнадцать!
Некоторое время она забавлялась маленьким телескопом. Потом опять вспомнила о Федченке Евгении… Дался же ей этот Федченко!
Потребовалось как можно быстрее разобраться в вопросе, чрезвычайно запутанном, — в родственных отношениях двух ей известных семей: Федченко и Гамалеев, с которыми она познакомилась два года назад в Ленинграде, на Каменном… Там есть девушка, ее ровесница и подруга, «медичка», Ася Лепечева. Так вот эта Ася приходилась кем-то Евгению Григорьевичу, и понять невозможно, кем же: не то двоюродной сестрой, не то теткой… Для чего такая путаница?