Посему на последние числа августа намечена яростная бомбардировка города и затем его штурм. Число человеческих жертв нас не волнует: чем больше, тем лучше! Наша задача сейчас — всемерно содействовать этой цели. Максимальное число людей с ракетами у каждого важного здания. Абсолютное самопожертвование с их стороны. Самая напряженная агитация в самых широких массах; никто в Германии не поверит ни вам, Кобольд, ни мне, если мы станем утверждать, что миллионный город, к которому враг приближается гигантскими шагами, что миллионный город этот может избежать паники. Это не Париж, не Варшава, — из тех можно было хоть бежать. Отсюда бежать будет некуда… Ха-ха! Представляю себе веселенькие картинки… Кроме того, мы должны бить их по желудку.
Значит, диверсия? Да! Мы должны вывести из строя как можно больше складов с продуктами питания, пекарен, элеваторов, пакгаузов… Вам лучше знать, что у них тут есть. Ну, не всё это падает на одну вашу группу, Кобольд. Но вы должны на себя принять совершенно точное задание. Сделано что-нибудь уже в этом отношении?
Тот, кто носит кличку Кобольд, не отвечая, делает жест в сторону женщины, сидящей в кресле.
Полные руки ее движутся на подлокотниках всё так же выразительно, еще более выразительно.
— Я, — раздается негромкий, очень чистый и звонкий голос, голос совсем спокойный, уверенный, — я занялась здесь одним… хлебозаводом. О, нет! Это не пекарня, господин Этцель; вы не представляете себе здешних масштабов. Это фабрика; она производит в сутки сотни тонн хлеба. Если она остановится, без пищи останется не один район… Ну, вот… Если нужно там что-нибудь сделать, приказывайте. Там, собственно, я могу — всё.
— Каким способом вам удалось этого добиться?
Слышится тихий смешок. Такой смех, что спрашивающий внезапно поднял со стола лампу и посветил ею в сторону кресла, точно не поверив своим ушам.
— Вы же не любите романтики, господин Этцель! Я скажу, — совсем просто; всюду есть умные и глупые люди. На свете, к счастью для нас, довольно много чванливых, но не очень умных администраторов. Встречаются и не совсем глупые женщины… Я должна говорить еще яснее?
Палевый луч дрожит над креслом. Потом Этцель ставит лампу на стол.
— Пожалуй, не надо! — бросает он. — Понятно и так, я вас вижу! И скажу вам без обиняков, Фрея (пальцы его страшных рук обнимают коленные чашечки), вы нравитесь мне. О да! И как работник, который, по-видимому, обещает многое, и… Вы мне колоссально нравитесь, вот что…
— Я польщена вниманием полковника германской службы, господин Этцель! — не совсем просто отвечает она.
— Вы немка?
— Моя мать была курляндской немкой.
— Замужем?
— Да, за русским…
— Муж здесь?
— На фронте. Очень возможно, — убит.
— Или в плену…
— О нет! Для него это исключено!
— Ого! Вы его, видимо, очень любите?
— Разве это имеет какое-либо значение?
— Для женщин обычно — да.
— Вероятно, я плохая женщина, герр Этцель…
— О! зато вы очень, очень не глупая женщина… Ха-ха!
— Мы надеемся, что резидент ОКВ здесь также не может не быть умным мужчиной.
Он смеется, поблескивая зубами.
— Нн-у-у!.. Смотря как и в чем! — говорит он затем. — Как и где, как и когда. Понятно? Пока вы можете считать себя свободной, фрау Фрея. Я вижу, — вы не романтичны.
— О нет! — говорит она, вставая и сразу же закутываясь в легкий шелковый шарф. — О нет! Я не романтична, господин Этцель! Вы в этом когда-либо убедитесь!
У нее стройная, полная фигура на упругих ногах. Она решительно идет к двери. Вдруг она вскрикивает, останавливаясь.
— Уберите сейчас же вашу мерзость, вы… романтик! — сердито говорит она. — Ну! Скорей! Терпеть не могу никаких грызунов!
Высокий человек наклоняется. Белая крыса, присевшая на полу около порога, стрелой взбегает по подставленной руке хозяина.
Глава XXVII
В лесу за Вырицей
Ручей течет в глубоком овраге; это в лесу за Вырицей.
Сентябрь 1941 года. Ясные, не успевшие еще сковать холодом мокрую землю, дни. Тишина. Окружение…
На дне оврага совсем сыро, сумрачно. Пахнет, как из ковшика, — железистой водой, вялым и гниющим в ней ольховым листом.