Бывший царский полковник, молчаливый старый человек, не возразил ни слова. Ошибки? Да, да; что ж? Он много раз кивал головой при их перечислении. Маневры? Горькое движение пошевелило его губы. Им тогда это не казалось маневрами; что же до ошибок, то, к несчастью, они всегда выясняются лишь потом, когда уже поздно их исправлять.
Граф Дона спросил его еще о чем-то. Что это за огромное ярко-белое здание, там, на окраине, хорошо видимое в бинокль? Трейфельд не знал. Это? Это… Нет, он не помнил такой постройки.
Не мог он определить и ряда других деталей: ему были незнакомы причудливые корпуса, увенчанные башней, правее того дома. Не узнавал он и целой группы зданий и ангаров по сю сторону окружной дороги, сразу же за Пулковом.
— Гм! По-видимому, господин Трейфельд, бездельники-большевики успели всё-таки построить в городе кое-что уже после вас?! — усмехнулся граф Дона.
Оставив переводчика, наконец, в покое, он вернулся на дорогу и взял под руку графа Варта.
— К сожалению, пора возвращаться, Вилли. Дела не ждут! Господа, в машины! Я почти жалею, Варт, — говорил он на ухо Варту, откидываясь на подушки сиденья, — что взял с собой эту юденичевскую черную ворону. Мы с тобой католики; мы всегда, всегда суеверны, не так ли? Я боюсь, чтобы он как-нибудь не передал мне своего старого несчастия.
Полковник Трейфельд в черной штатской одежде, с лицом печальным и жадным в одно и то же время, и впрямь напоминал какую-то старую, нахохленную птицу. Он всё не мог оторваться от картины, открывающейся с вершин холма. Неохотно, как бы против воли, он повернулся, наконец, и подошел к машине.
— Я упустил упомянуть еще одну вашу ошибку, господин полковник! — сказал ему, уже усаживаясь, Кристоф Карл Дона-Шлодиен. — Вы, русские белогвардейцы, и тогда и в последующем излишне переоценивали человеческие свойства большевиков. Я прочел кучу ваших мемуаров. Всюду одно: загадка большевистской стойкости! Чудо сопротивления красных! Гм! Выходит, будто, кроме людей и оружия, у Советов есть еще что-то, что дает им силу бороться, даже когда все людские средства исчерпаны. Это вредная ерунда! Миф! Большевики — такие же люди, как и все другие. Кроме пушечного мяса и оружия, и у них нет ничего, как и у всех нас. Дух! Я хотел бы одним глазом заглянуть сегодня туда, в этот самый Петербург. Воображаю, какая у них паника, что там творится! Вы представляете себе, что делалось бы в Берлине, если бы некий командир красной дивизии мог разглядывать его откуда-нибудь от Потсдама или Биркенберга? Какое счастье, Варт, что этого не может быть и никогда не будет! Никогда! Правда?
Глава XXXIV
Из дневника
17 сентября 1941 года.
Мама! Я хорошо знаю, что тебя давно нет со мной. Но сегодня мне так хотелось бы, чтобы мой обычный дневник превратился в письмо тебе… Я написала бы его, если бы ты была жива. Мне так горько, так тяжело, мама! Мне так неловко, когда товарищи хвалят мое поведение, когда говорят, что меня вместе с другими надо наградить… Разве в этом дело?
Вот я снова дома. Санитарка Люда Кожухова жарит картошку с салакой на загнетке печки. Шоферы за окном заводят машину и смеются, потому что не могут завести… Как можем мы смеяться, пока еще и «то» существует?
Меня здесь встретили очень радостно, по радость была самая обыкновенная: ну, точно я съездила из Ленинграда куда-то подальше, скажем в Сибирь, и вернулась. А у меня такое чувство, точно я побывала неведомо где. В другом, страшном мире. На злой и чужой планете, где все — не так. Может быть — в Дантовом аду…
Устала. Так устала, что не могу писать. Прости меня, мамочка!
19 сентября, пятница.
Значит, это было всего восемь дней назад. Одиннадцатого, в четверг, я узнала: четверо наших разведчиков под командой сержанта, такого Крупникова, идут к немцам в тыл. Идут — не впервые: у них там — «постоянная работа». Я раньше не верила, что действительно можно так, изо дня в день, перебираться через фронт, туда и обратно. Потом пришлось поверить: начхоз разведотряда как-то сердито сказал при мне: «Да ну его, этого Крупникова! Живет живмя у немцев в тылу, а вот кушать небось на мой камбуз является!» Он сказал это не в шутку, а совсем серьезно: у хозяйственников — своя психология. И тогда я поверила: «Кушать!»