У наших разведчиков за фронтом — особенное дело. Огромные морские пушки стреляют туда тяжелыми снарядами; каждый такой сто́ит очень дорого. А падают они «за глазами». Как узнать — каковы результаты стрельбы? Вот наши люди и выясняют это. Да и не только это.
Маленькие партии моряков переправлялись за фронт уже много раз. Потом признали, что следует с ними посылать туда медицинских работников: стало ясно, что мы порою бываем там очень нужны.
Первым сходил туда сам начальник нашего санотдела, старый врач-моряк. Это было очень правильно. Потом несколько раз ходил мой товарищ, фельдшер Боков; настоящий полноценный военнослужащий, он делал это с увлечением и с пользой. Но его только что ранило — в бою под Фабричной. Получилось, что на этот раз с Крупниковым послать некого; я же — не в счет; я — девушка…
Когда я узнала об этом, я так возмутилась! Одно из двух: или вообще не посылать женщин на фронт, или уж требовать от них столько же, сколько от всех. Не знаю, права ли я была, но я сейчас же позвонила и в госпиталь, и комсоргу Владюкову, и военкому, и в политотдел БУРа. Нач. госпиталя встал на дыбы: у него дочка в моем возрасте; он, видите ли, не может… Начальник разведки, кажется, тоже не очень обрадовался. Но в политотделе я попала на старшего политрука Балинского. Этот — понял мое настроение и вмешался в дело; благодаря ему наконец все наладилось. Вечером двенадцатого мы вышли.
Скажу по правде: поначалу Крупников смотрел на меня с сомнением, как сердитая нянюшка, которой навязали лишнего малыша. А вот теперь он говорит мне: «В следующий раз, Лепечева, пойду, — прямо на вас подам требование!» Я — так рада!
21 сентября.
Пропустила день: были раненые. Все труднее становится припоминать, что же случилось со мной между двенадцатым и семнадцатым числами. А ведь казалось, ни одной секунды нельзя будет вырубить из памяти даже топором. Неужели и все в жизни так же быстро забывается?
Прошли мы «туда» так просто и легко, как я совершенно не ожидала. Шли по лесу, и Крупников шепотом говорил, что мы еще «у нас». А потом, на точно такой же лужайке, он сказал, еще больше понизив голос: «Ну вот и пришли в его берлогу».
В «берлоге» стояли совершенно такие же, увешанные ягодами рябиновые деревья; так же пахло морозцем и болотом, так же капало с веток. Это, пожалуй, и было страшнее всего. Какая же это «берлога»? Это же наш лес, наше серое небо, наши стожки сена… Зачем же «они» тут?
В этом месте в тылу у них тянется на много километров громадное болото. На немецких картах, говорит Крупников, поперек него есть надпись: «Унвегзам» — «непроходимо». По его словам, прочитав такую надпись, ни один немец ни за какие деньги не сунется в эту топь: «Немец — человек бумажный, Лепечева. Имей это всегда в виду!»
На деле же в центральной части трясины есть довольно большой возвышенный островок. Он порос чудесным лесом, сух, каменист. Но дойти до него можно, только зная единственную узкую и извилистую тропку, ведущую через топь. Шаг в сторону — верная гибель. Тропки не знает даже большинство местных жителей. Костромич Крупников почему-то знает ее, точно сам ее проложил. Почему? На мой вопрос он загадочно пожал плечами: «Разведчик все знать должен!»
Во всяком случае — место для явки чудесное.
На островке есть шалашик-землянка: строили его, видимо, охотники либо ягодники, собирающие тут весной клюкву. Там меня и поместили с моим нехитрым медицинским багажом. Потом пообедали вместе со мною консервами. «Бездымная пища!» — сказал Петров, откупоривая банки, и я поняла, что это значит: да, мы действительно «у него в берлоге!»
Мне дали такой приказ: каждый из разведчиков — и Петров, и сам Крупников, и даже Сережа Лыжин (он — бывший студент-политехник; мы вспомнили даже, что год назад встретились с ним на первомайской демонстрации), когда бы они ни подошли в дальнейшем к дому, будут с последнего поворота тропы каркать по-вороньи. Негромко, но обязательно по семь раз кряду. Запросятся и будут ждать моего ответа.А я должна тоже семь раз легонько ударить палкой по пустому стволу, как дятел. Без этого они не двинутся с места.