22 сентября.
Очень тороплюсь, но все-таки запишу совершенную неожиданность: получила записочку из редакции здешней «районной» газеты; издает ее политотдел БУРа. Лев Николаевич Жерве, причисленный в качестве корреспондента к газете, извещает меня, что будет у нас, в моей части, числа двадцать третьего. Хочет передать мне мои карточки и сообщить нечто очень важное. Чтобы увидеть его, мне надо сегодня же с госпитальной машиной добраться до Ломоносова (есть тут такая деревенька в лесу). Хочу это сделать; но, если сказать правду, после этих пяти дней даже не верится мне как-то, что был у меня такой знакомый, Лев Николаевич Жерве, что я когда-то снималась на углу Невского и Мойки, что есть в мире газеты, и статьи в газетах, и рассказы, и, может быть, даже стихи… Я думаю, потом это пройдет; но сейчас кажется: да зачем все это? «Важное?» Ах, что на свете важно по сравнению с тем, что видела там?
24 сентября.
Нет, это, конечно, тоже важно, и не для одной меня. Боюсь, как бы не потерять мне совсем голову оттого, что я только что услышала.
У Льва Николаевича в руках — копия документа, который попал к нему самым удивительным образом. Это — письмо раненого краснофлотца. Сосед по стрелковой цепи — краснофлотец Худолеев — перед смертью признался этому моряку, что до войны был членом какой-то диверсантской группы. Эти люди убили маму, мою маму. Умерший моряк незадолго до своей гибели написал подробное признание, но почему-то — я даже не поняла в точности, почему именно? — не передал его никому, а спрятал в углубление в прикладе своего автомата. Этот автомат, номер 443721, пропал еще до гибели его хозяина; его случайно обменяли. А вторично записать свои показания он не успел и погиб. Перед смертью, чувствуя, что слабеет, он очень волновался, умолял сообщить мне о его признании и отыскать по номеру пропавший автомат.
Мы долго говорили со Львом Николаевичем… Очень тяжело сложилось все это! Становится жутко и от маминой страшной судьбы, и оттого, что стоит за ее гибелью.
Конечно, надежды этого человека, если он говорил даже правду, бессмысленны. Кто знает, что могло с тех пор случиться с его автоматом; куда он попал? Лев Николаевич думает, что скорее по фамилии «Худолеев» и по его довоенной работе — «шофер», узнают, у кого был перед войной такой водитель машины, и с этого начнут разматывать нить.
Так оно, вероятно, и будет. Я все это понимаю. И, тем не менее, вот уже вторые сутки не могу отделаться от назойливого желания проверять номера всех автоматов, которые попадаются мне на глаза.
Да что — я! Наши санитарки и врачи, которым все это стало от меня же известно, тоже останавливают каждого встречного бойца, удивляя их странным интересом к их оружию. Очень хороший человек Балинский, с которым я привыкла советоваться по всем своим делам, тот сразу же проверил все автоматы вокруг политотдела и штаба. Ну, и, конечно, ничего похожего.
Да, в конце концов, что может теперь измениться? Мамы моей уже нет; я это знала давно и без признания Худолеева. Важно другое: она не просто, не по нелепой случайности погибла, в чем меня убеждали некоторые наши соседи; она погибла, как солдат на посту, в борьбе с врагами нашей страны. Почему они нанесли удар именно по ней? Не знаю и, может быть, не узнаю никогда. Но, должно быть, она была им опасным противником, мама! Действительно, вот кем я должна гордиться: ею! И как ни тяжело мне было в первые минуты, теперь я чувствую себя гораздо спокойнее, чем все эти два года. Мамочка, мама! Чего бы я ни дала, чтобы спасти тебя в свое время!
Лев Николаевич провел у нас весь день до вечера. Мы много говорили с ним. Он очень доволен своей работой. По заданию редакции он летал с нашим гидросамолетом далеко, к самым Аландским островам, для связи с нашими парашютистами, которые там работают. Они спускались ночью на море у «энского», как теперь пишут в газетах острова. Стрелка́-радиста ранило; Льву Николаевичу пришлось из корреспондента превратиться в бойца и на резиновой шлюпке плыть до берега и обратно… Я слушала его рассказы и думала, что мужчины все, в любом возрасте, остаются немного мальчишками: видно, что все это по-настоящему увлекает их…
Только лучше бы ничего такого не было никогда. Разве не за то, чтобы жизнь наша была светлой и мирной, погибла ты, мамочка?