Так или иначе, ночь прошла в относительной тишине.
Глава XXXIX
Фальшивый бриллиант
— Я вас слушаю, товарищ капитан… — сказал человек с покрасневшими от бессонницы глазами, подвигая Вересову коробку «Пальмиры». — Курите? Э, да вы ранены?! Может быть, — тогда лучше на диван? Ну, так… что же у вас стряслось такое?
Андрей Андреевич машинально взял папиросу из коробки. Не легко было ему, по-видимому, начать.
— Случилось у меня, товарищ полковник… очень тяжелое! — проговорил он, слишком пристально рассматривая мундштук папиросы. — Такое тяжелое, что… И хуже всего, что во всем виноват я сам.
Человек с усталыми глазами внимательно вгляделся в лицо своего собеседника. Он был очень бледен, этот капитан. Лет не так много, а две глубокие складки уже легли вдоль щек! Под глазами — тени нескольких бессонных ночей! По пустякам лица людей не принимают такого выражения.
— Понимаю вас. Но… Что ж поделать? К нам с радостями мало кто приходит, особенно сейчас. Мы вроде докторов. И по опасным болезням, к сожалению.
— Товарищ полковник! — вдруг заторопился Вересов, как будто что-то его подстрекнуло. — Прошу прощения. Я лучше сразу, без обиняков. Иначе у меня ничего не выйдет… Я — Вересов, кристаллограф, специалист по самоцветам. Я не знаю, получили ли вы мое письмо (я вчера только занес его), но я — муж артистки Вересовой, Милицы… Я думаю, — вы слыхали?
Полковник поднял на него глаза.
— Ах, вот оно что! Киноактрисы Вересовой? Понятно… Вчера как будто в городе говорили, что она…
— Простите, товарищ полковник! В том-то и несчастье, что я сам не знаю еще, что с ней случилось. Я потому и решился потревожить вас… В милиции мне дали простой ответ; страшный, но ясный. Снаряд на площади. Найдены ее сумочка и шляпка. Выходит, она убита.
— То есть как это «выходит»? А у вас другие предположения? Вы думаете, что она не убита? Ну так тем лучше!
Андрей Вересов перевел дыхание.
— Я боюсь… боюсь, что не лучше… —глухо сказал он. — Пожалуй, хуже… Не легко мне говорить это!
Теперь паузу сделал уже полковник. Он не сразу ответил на то, что сказал Вересов. Впрочем, его глаза уже трудно было, пожалуй, называть усталыми: выражение его лица мало-помалу менялось, менялось что-то и в глазах. Они постепенно становились из утомленных — спокойными, пристально-внимательными.
— Я очень хорошо понимаю вас, товарищ капитан… Вы артиллерист? Береговик? А где ранение получили?.. Да, там было жарко, у Кингисеппа. Понимаю вас. Всё это трудно! Но чаще всего нужно. Так же, как очистить рану от грязи: легче будет! И — скорее заживет. Вы умно сделали, что пришли прямо к нам. Думаю, что помогу вам… Пожалуй, я начну сам, а вы поправите меня, если где ошибусь. Идет? Тогда устраивайтесь.
Он приподнял и так повернул зеленый колпак лампы, чтобы свет не падал ему прямо в лицо, закурил, почесал в раздумье бровь.
— Ну, так вот! Много лет назад молодой способный ученый потерял свою первую жену, — начал он глуховатым, не то что спокойным, скорее успокаивающим голосом. — Потерял и остался один с маленьким сыном на руках. Он очень любил усопшую, этот ученый, любил он и ее сына. Любит его и теперь… Но тогда он был еще совсем молод. Ему казалось, что его печаль — навек; что теперь вся его жизнь сведется к заботе о сыне. Ну, не считая, конечно, большего: страны, науки… Ведь так? Ну, хорошо! Прошли годы. Потеря стала понемногу забываться… Что ж, бывает. Время! И вот тут он встретил на своем пути другого человека… Блестящего, по-своему, человека: талантливую красивую артистку, умницу, и… Впрочем, никаких «и» он в ней тогда не заметил. Она очень понравилась ему. Так понравилась, что он уже мог замечать в ней одни только достоинства. Так ведь?
— Просто полюбил ее, товарищ полковник! — не поднимая головы, пробормотал Вересов.
— Ну, конечно! А что же я говорю? Вот именно — полюбил. Полюбил настолько, что решил сделать ее — именно ее! — матерью своего сына. Ну… а — она вас? Тоже?
Андрей Андреевич молчал, пристально вглядываясь в свою измятую папиросу.
— Может быть, в этом очень трудно признаться, — мягко сказал полковник, — но я уверен, признаться всё-таки надо, капитан. Хотя бы самому себе, но честно. Нет. Не полюбила она вас. По-настоящему — нет! Я не спорю: пять лет! Привычка образовалась, кое-какие теплые чувства… Но разве это — любовь? И скажите мне, друг мой, откровенно: а она-то была достойна вашей любви? Любви нашего товарища, советского человека? Была она достойна стать матерью вашему сыну — чудесному мальчишке, если судить по вашему письму к нам? Ведь безусловно нет! И вы сами это давно поняли.