Она собиралась эвакуироваться. Как можно скорее, как можно дальше…
— Екатерина Александровна! А Ирина Петровна что?..
Последовал взрыв. Сумасшедшая девчонка и слышать не хочет об отъезде! Она заявила, что ни за какие блага не тронется с места, пока… Да, кто ее знает, где она сейчас носится? На каких-то курсах противовоздушной обороны! Она совершенно не думает о матери… Она…
Но в это время в прихожей громыхнула дверь и в комнату бурей ворвалась сама Ира. И вот — произошло истинное чудо. Увидев встающего ей навстречу Евгения Григорьевича, Ирина сама побледнела, чуть не до обморока. Рукой она взялась за грудь. Потом без единого слова крепко схватила его за локоть и по коридору, не отпуская, повлекла к себе… «Жив! — повторяла она, задыхаясь. — Жив! Няня, милая… Он жив!»
Два часа спустя он уходил от нее совершенно преображенный. Да, теперь, наконец, он понял, что́ такое счастье. Ну, теперь…
Они условились так: послезавтра у него должен быть свободный от дежурства день. Ей надо сесть на электричку с Ярославского вокзала. Когда она сойдет с поезда на станции, там всё станет ясно. Там есть такая дорожка между лиственницами… Хоть на час! Хоть на полчаса! Он будет ее ждать. «Только, Ира… Уж тогда обязательно!»
— Слушай, Женя… Ну, какой ты смешной…
Он благополучно вернулся в часть; он еле дождался этого счастливого дня, и вдруг…
Уже накануне, в среду, немецкая авиация густо рванулась к Москве. Часть Федченки выдержала несколько горячих схваток. Младший лейтенант Павлов так удачно сбил «мессера», что на немце осталось всё целым, даже любопытный комбинезон с обогреванием и парашютом.
В четверг, уходя с рассветом на дежурство, Федченко оставил Ире такую записку, каких летчики обычно не оставляют:
«Прилечу скоро! Жди!»
Утро было хмурым. Казалось, фашисты притихли; в воздухе ни души. И надо же, чтобы обольщенные этой тишиной «ястребки», отчасти ради шутки, отчасти из любопытства, вздумали поочередно примерять над взлетной полосой, у готовых к мгновенному старту машин, этот самый фрицевский комбинезон… И надо же, чтоб Женя Федченко оказался в нем в тот миг, когда грянула тревога: первая волна «юнкерсов» вырвалась из-за тучи на горизонте. Безобразие, товарищи! Никуда не годится!
Переодеваться? Куда там! Комбинезон сидел на нем поверх нашего в обжимку, туго. Крепко выругавшись, старший лейтенант плюнул и пошел в воздух во вражеской шкуре.
А потом… А потом стало и вовсе не до таких пустяков; черт с ним, с комбинезоном! Лететь можно, так и ладно…
В одиннадцать с минутами Федченко сбил над фронтом свой четвертый с начала войны «юнкерс». Без семи двенадцать фашист, выскочив из-за облака, срезал его ведомого, Колю Лавренева… Почти тотчас же Федченко нацело отсек врагу весь хвост, всё оперение. В первом часу он сел заправляться. Его поздравляли. Ему было жарко. Из-под шлема текли знакомые ручьи пота: те же, что возле Буир-Нура, те же, что над озером Ханко… На аэродроме он услышал радостное: Лавренев приземлился, хотя и с простреленной рукой… Переодеваться? Да ну его к дьяволу! Может быть, сейчас снова…
И тотчас они опять взлетели: девятнадцать немецких бомбардировщиков под сильным эскортом приближались с юга к Москве. Девятнадцать штук!
Ястребки навалились на врага западнее Мятлевки, между лесом и железной дорогой, почти над передовой. Бомбардировщиков сразу разрезали на две части, но половина их всё же вырвалась к станции.
Третью вражескую машину за этот день он сбил почти в упор, на шести тысячах метрах, наскочив неожиданно на нее снизу. Потом погнался за четвертой в сторону станции, но, по-видимому, увлекся. Перехватил…
Высота была очень большая. Очередь фашистского летчика начисто срезала ему правое крыло. Он испытал, усиленное в тысячи раз, такое ощущение, какое может испытать человек во время быстрого бега, если у него внезапно уйдет из-под правой ноги земля…
А немец всё еще стрелял. Потом он пронесся совсем близко и исчез. Конечно, за ним уже кинулся кто-то из наших.
Евгений Федченко рванул парашют. И ему стало ясно: Ира напрасно садится теперь в электричку на Ярославском вокзале. Он не прилетит к ней сегодня. Он не прилетит никуда и никогда!..
Чужой парашют раскрылся довольно быстро. Но сильный ветер бросил Федченко в струю густого дыма от только что обрушившегося на землю горящего «юнкерса» и в этой вонючей густой завесе упорно и безжалостно нес его дальше и дальше от фронта, всё глубже и глубже в тыл врага…