По-видимому, Федченке в тот день необыкновенно повезло.
С ним случилась удивительная история. О ней долгое время потом говорили на всех аэродромах фронта.
Сбили Евгения Федченко почти над самым пеклом немецкого переднего края. Силой инерции машину, на которой он летел, перенесло через фронт к нам. Она обрушилась позади наших окопов. У нас.
Самого же его, когда он оторвался с трудом от штопорящего самолета, никто не успел заметить — ни наши ни немцы. Он мелькнул в прыжке очень быстро, и немецкий парашют раскрылся уже за дымовым облаком, оставленным сбитой тяжелой машиной врага.
Вышел он из этой случайной дымовой завесы только в километре от вражеских постов, невдалеке от того места, где в глубине вражеского расположения пылал на земле среди вересковых полян ударившийся о землю бомбардировщик.
К этому месту из ближайшего немецкого штаба мчались две машины — с врачом, несколькими санитарами и солдатами.
Почти ослепленный едким дымом, Федченко боролся отчаянно, молча… И вдруг… Вдруг он услышал слова человека, который крепко держал его за локти: «Да тише же, лейтенант! — по-немецки кричал ему человек. — Вы что, — не узнали своих? Это же мы, а не «иваны»…
На нем была немецкая летная одежда! Его приняли за немца! Вот так штука! Что же будет теперь?
На свое счастье, Евгений Федченко совершенно не говорил по-немецки. Ему оставалось только молчать! Но еще с детства он хорошо понимал немецкую речь.
— Господин оберст! — кричал над самым его ухом тот, кто взял его в плен. — Тут лейтенант с той машины; но он, по-видимому, свихнулся… Жестокий шок, господин оберст. Он вроде онемел… И, видно, принимает нас за русских…
— А, черт его возьми! — донесся ворчливый раздраженный голос с дороги. — Ладно! Грузите к себе и моментально на аэродром. В пятнадцать тридцать уходит транспортный на Смоленск… Что я буду делать с «жестоким шоком»? Шок — не заболевание для полевого пункта! Ну, я проеду за перелесок: там мог сесть еще кто-нибудь…
Федченко услышал и понял эти слова. Перед ним мелькнул луч надежды, совсем слабый луч: в суматохе, второпях его могли еще некоторое время не опознать.
А время, даже некоторое — это всегда шанс на выход!
Он быстро перебрал все возможности. Нет, в карманах его обмундирования не было ничего уличающего: ни документов, ни… Если только его не станут сразу же раздевать… Пистолет? Но пистолет у него, по счастливейшему случаю, был тоже не наш, трофейный, «штейр». Как у фрица!
Предугадать было ничего невозможно, но, во всяком случае, у него оставался еще час времени, прежде чем… Час! Целый час! За час может представиться какая-нибудь возможность… А потом… пистолет-то во всяком случае тут!
Летчики истребительного полка, где служил Евгений Федченко, постарались как можно осторожнее подготовить невесту своего товарища к той страшной вести, утаить которую от нее не представлялось уже возможным. Надо же, чтобы именно сегодня она приехала сюда!
Вышло так, что проговорилась ей девушка-красноармеец. Может быть, это было даже лучше… По приказу комполка девушка принесла для гостьи обед в комнату, где жил Федченко. Правда, она знала немного: ей рассказали только, что старшего лейтенанта сбили, машина упала в нашем расположении, тела пилота в ней не обнаружено. «По-видимому, он выпал из машины еще в воздухе и был отброшен куда-то в сторону. Во всяком случае никаких сведений о спуске и приземлении где-либо парашютиста ниоткуда не поступало».
Тогда Ира сама позвонила начальнику штаба. Она твердо заявила, что знает всё, но никуда не уедет до тех пор, пока не исчезнет последняя капля надежды. «Я понимаю, товарищ майор, ее почти нет. Но всё-таки: ведь самого-то его не нашли мертвым».
«Девушка, которая ждет Федченко», скоро отошла на второй план. И без нее хватало волнений: командир звена Лавренев был ранен; летчик Афиногенов не вернулся…
Тем лучше, если у нее такой твердый характер…
Ира осталась одна в этой комнате, такой чужой и вместе — такой уже милой.
На койке лежал раскрытый том Шолохова. В углу висела шинель. Пахло табаком, ремнями, немножко одеколоном и чистым полотном из чемоданов. Неужели же только вот в этом теперь и был он? Неужели же конец? Неужели только воспоминания остались тебе от твоих надежд на счастье, Ира?