— Вот так; правильно! — удовлетворенно сказал тогда вполголоса Бышко. — На бугорке я его клюнул. Раза три перекувырнулся; теперь пускай гадают, — откуда он битый? С какого азимута?
Потом наступил памятный для Марфы день. Это было уже после того, как двадцать восьмого октября выпал снег и остался лежать на всю ту жестокую зиму. В тот день сразу два фашистских солдата сошли к колодцу, с большой бадьей на жерди.
Бышко тихонько тронул Марфу локтем. Все заструилось перед ней в окошке оптического прицела (ей временно дал в пользование свою личную винтовку комбат Смирнов); скрещение нитей заметалось по всем направлениям… В полной растерянности она рванула спусковой крючок, недостаточно плотно прижав к плечу ложе винтовки. Ее резче, чем обычно, толкнуло отдачей… Солдаты бросили ушат и, скользя по натертой тропе, кинулись в гору.
Тотчас же щелкнул сухой выстрел старшины. Передний солдат упал поперек тропинки. Задний, споткнувшись о его тело, повалился тоже, вскочил…
— Чего испугалась, Марфа Викторовна!? — очень спокойно сказал ей в самое ухо Бышко. — Не жалей; злей врага не увидишь! Бей не думавши! По-комсомольски бей!
Марфушка с силой закусила губу. Что-то странное вдруг произошло с ней: в необычной графической точности и сухости явилось ей поле зрения ее трубы. Там была схема: желто-бурый, с белыми пятнами снега фон. По нему, как бы цепляясь за нити окуляра, судорожными движениями слева направо, сверху вниз перемещалась плоская фигурка.
Мушка подошла снизу к ногам фашиста. Теперь Mapфу очень легко толкнуло в плечо. Фигурка перестала двигаться.
Тогда она выпустила винтовку из рук и, закрыв глаза, глубоко, судорожно вздохнула…
Огромный Бышко сам вогнал в лакированное дерево ложа, ее автомата медный гвоздик с резной шляпкой: первый! Он не много говорил, Бышко; не слишком хвалил ее. Но широкое лицо его начинало светиться радостной улыбкой всякий раз, как он замечал неподалеку от себя «Марфу Викторовну».
Первые дни ноября на Лукоморском пятачке были еще осенними: снег лежал кое-где, залив не замерз. В штормовые ночи его хмурая громада тяжко и невесело била невысокими волнами в песчаные берега. В соснах, росших по дюнам, стоял сумрачный, неприветливый гул. Леса в глубине пятачка, туда, к Ломоносову, к речке Черной, к Усть-Рудице, казались уже почти мертвыми; голые осинники, мрачноватый ельник, строгие сосновые боры, в которых скрещивались и разбегались тропы разведчиков и снайперов, — все это ждало близкой зимы… Вот-вот, со дня на день…
Шестого числа утром Марфа Хрусталева заметила некоторую неожиданность: в неурочное время к блиндажу комбата на велосипеде приехал комсорг-политрук Дубнов. Да, Федя Дубнов, чем-то взволнованный, и, судя по выражению его лица, взволнованный приятно. Обычно Дубнов с кем, с кем, но уж со снайпером Хрусталевой, этой батальонной достопримечательностью, заговаривал сам: проверял политико-моральное состояние; спрашивал, как идут дела, нет ли каких особых заявлений… Не было случая, чтобы он прошел мимо нее не задерживаясь…
А сегодня он как-то бочком шмыгнул прямо в командирскую землянку, только издали помахав ей на ходу своей единственной рукой. Шмыгнул и исчез за дверью, за которую ей, Марфе, никакого пути без экстраординарного случая, без прямого вызова оттуда, не было.
Этого Марфа не стерпела. Она пустилась на хитрость. Пошел легкий снежок, и — ничего не могло быть естественней! — Марфа заботливо прибрала дубновский многострадальный велосипед, втащив его в «предбанник» своего блиндажа, девического: там жили девушки-краснофлотки. Чтобы Федя Дубнов понял, что произошло с его «транспортом», она прокатила машину грязными колесами прямо по невысокому снежному намету посреди поляны. На снегу осталась рыжая недвусмысленная полоса. «Меня увели в девичий блиндаж!» — расписался «транспорт» по белому рыжей глиной.
Пусть-ка теперь Дубнов минует Марфу!
Так и случилось. Выйдя от комбата, политрук удивленно оглянулся, увидел след, оценил добрую услужливость, не заметил хитрости и минуту спустя попал в расставленную Марфой ловушку, да так удачно: в блиндаже не было никого, только Валечка-шифровальщица спала на самой дальней койке…
Конечно, и на старуху бывает проруха. Марфа, в свою очередь, не заметила одного: уж очень легко сдался комсорг, не успела она, щурясь для умилительности, затянуть свое: «Ну, скажите, товарищ политрук! Ну, какие новости? Ну, ей-богу, я никому…» Похоже было, что Дубнову это самое «я никому!» было меньше нужно, чем ей самой. Может быть, его даже устраивало, чтобы это «никому» обязательно превратилось бы! — в «я всем». Но, так или иначе, он принял игру и с сугубо таинственным видом сообщил ей новость. Под величайшим секретом: «Никому, так уж никому, Хрусталева!»