Нет, нет…
Там, во тьме, чуть слышный в этом мраке, раздавался как будто далекий голос.
«Ленинград! Ленинград… Ленинград… Ленинград!» — плыло сквозь ночь с титанической силой повторяемое вдали слово, понятное и немцу.
Ему стало холодно. «Эй! Что это такое? — спросил он у солдата, вышедшего на минуту из блиндажа. — Кто это кричит там? Мне примерещилось или?..»
Солдат приставил ладонь к уху.
— Нет, сегодня я ничего не слышу, господин старший лейтенант, — проговорил он минуту спустя совсем спокойно. — Но, видите… У меня, возможно, сера в ушах. Вот Гейнц Шмидт — тот слышит их довольно часто. Это — русские… Это — их радио. Они… Они говорят с Москвой. И можно вас спросить, господин старший лейтенант? Вот лейтенант пропаганды объяснял нам всё: город — в котле. Жители все вымерли. Оставшиеся едят человеческое мясо и крыс. Что же, это всё вполне возможно, думаю я: жрать-то каждому хочется! Но сколько же месяцев можно есть друг друга? Почему же они не сдаются, господин старший лейтенант?
Вилли Варт уже спускался в блиндаж.
— Всему свое время, солдат, — неопределенно пробормотал он в ответ. — Всё имеет свой срок и предел… Терпение!
Но, вытянувшись на койке, он задал и сам себе тот же проклятый вопрос: «Почему и как они сопротивляются? Может быть, и впрямь какая-то неведомая сила протягивает им руку помощи? Но какая?»
Его прохватила знобкая дрожь рассвета. Да, да!.. Глухая тьма, холод, и оттуда, из этой обители смерти, далекий устрашающе мощный голос непокоримого города: «Говорит Ленинград! Говорит Ленинград!»
Глава LIV
«Война и Мир» Марфушки Хрусталевой
По утрам Марфа просыпалась теперь очень рано. Пожалуй, раньше всех, кто жил вместе с нею в знаменитом девичьем кубрике, в том, который стоял правее штабного блиндажа, возле самой деревни Усть-Рудица. Вообще-то говоря, это уже удивительно: никто ее не будил, а она — просыпалась!
Ее койка была четвертой с конца, на втором этаже, верхняя. Чудесная, уютная коечка: лежишь, и все сверху видно; только жарковато чуть-чуть…
Второму батальону завидовали соседи. Батальон разместился возле самой чудом сохранившейся маленькой колхозной электростанции на реке. Моряки в два счета наладили станцию; теперь во всех ближних блиндажах был свет, а не противные соляровые коптилки, как всюду на фронте. Лампочки, правда, светили желтым светом, все время мигали. Но не все ли равно? «Свет — всегда свет!» — философски говорила Марфа.
В свои вахтенные дни краснофлотец Хрусталева вскакивала на ноги как встрепанная: не то, что бывало в «Светлом» или дома, на Кирочной! Да иначе и нельзя: для того чтобы она, Хрусталева Марфа, могла вовремя, еще под покровом зимних сумерек, попасть на свою точку, ради этого важного дела происходило слишком много других очень существенных событий.
Для этого еще накануне с вечера дежурный помощник кока нарочно ходил за километр на продсклад, получить там особую, снайперскую порцию сахара, сгущенного молока и самую великую драгоценность — шоколад «Кола».
Для этого чьи-то заботливые руки заранее ночью готовили Марфину па́йку хлеба (не обычный всем известный сухопутный паёк, а особо почетную флотскую па́йку), кололи дрова, разогревали утренний чай.
О том, что Марфа пойдет до рассвета такой-то лесной тропинкой в такой-то «квадрат» карты, сообщалось, тоже еще накануне, и в штаб бригады, в общей сводке, и на передовые пикеты. Если бы вахтенный краснофлотец на одном из этих постов в назначенное время не услышал в морозной ночи осторожного «хруп-хруп» Марфиных валенок по сухому снегу, он сейчас же начал бы звонить соседям. «В пять ноль-ноль должна была проследовать на точку четырнадцать Синичка… Имею в настоящее время пять двадцать две… Прошу выяснить, почему задержечка? Проверь, браток, не миновала ли она вас?»
Синичка — это она, Марфа… И если бы что-либо задержало ее между двумя постами, ее очень быстро начали бы искать. Вот удивительно! Ищут!
О ней все время думают люди, много людей. Ее ждут. За нее тревожатся. Все, не говоря уже о Коле Бышко. Чуть что, о ней станет запрашивать комбат. Взволнуется комсорг батальона Федя Дубнов, а потом и сам военком Тёмин. Случись у нее насморк или грипп, к ней придет доктор. Один немедленно начнет передавать сообщение о ней другому, другой — третьему… От нее, от снайпера, от бойца, начинается длинная человеческая цепочка, и даже не видно, где ее конец? Может быть, в Лукоморье? Может быть, в Ленинграде? А может статься, и в самой Москве… Трудно объяснить, как тепло и гордо становится на душе, лишь только представишь себе все это! Ведь почему так случается? Потому что она — боец! Защищает нашу советскую Родину она, Марфа!